— Слышишь, Мялле, опять в лесу ночевать!
— Скиталец бы побрал этот дождь!
— Так в монастыре и переночуйте. Крыша у одного крыла еще не упала, там сухо, я дровишек запасаю, тем и живу.
— Экий прохвост. Скажи-ка, воробушек, — мальчик вздрогнул при этом слове, — не проезжал ли тут мой братец пару дней назад? Чернявый такой, шрам на пол-лица.
— Был такой. Треммом назвался.
— Он самый, — одобрительно закивал тот, кого кликнули Мялле, и откинул капюшон, обнаружив грязную копну волос.
— Сказал мне, чтоб я сидел тут и ждал вас. И чтоб водицы натаскал из ручья, ибо брат больно охоч до похлебки.
— Хм, а может, ты еще пиво варишь? — шутливо спросил второй путник, оставшийся безымянным.
— Есть брага, — улыбнулся мальчик.
Всадники оживились, стали спешиваться. Мялле бросил ему монетку и повел лошадь по нахоженной тропке к монастырю, собрат его — следом.
Лицо мальчика ощерилось в злой усмешке. Там их уже ждал Он.
***
Тогдашнее лето выдалось холодным. Уставшее солнце появлялось на небе тусклым сероватым кружком и совсем не грело.
Мальчик проснулся оттого, что дрожит, и завернулся в драное одеяло из овечьей шерсти. Желудок сводило так, что судороги прокатывались по всему телу. Его утлый лесной шалаш мало подходил для ночевок. Голод он худо-бедно мог вытерпеть, но мороз — другое дело, с ним шутки плохи. Намочишь латаные-перелатаные башмаки, а завтра застуженные ноги почернеют, как было у Болтуна Кирви.
Этим утром он ясно осознал, что, если не найдет убежище потеплее или Шульд вдруг не напустит на Нидьёр жары, то придется обнять землю раньше срока. На глупый желтый шар в небе надежды было мало, поэтому, трясясь от пронизывающего ветра, мальчик встал, перекусил остатками капустного вилка, что украл накануне, и поплелся куда глаза глядят.
По такой погоде в городе делать нечего — на улицах никого, кроме рабочих и грязных оборванцев, вроде него! Куда же идти? Проплутав вдоль опушки до самого полудня, мальчик вдруг вышел на склон холма, с которого открывался вид на старый монастырь. Вернее на то, что от него осталось.
Своды главного зала рухнули, погребя под собой былое великолепие внутреннего убранства. Малая крепостная стена частично развалилась сама, оставшись без всякого ремонта и подладки. Мощеные камнем дорожки двора уступили царству буйной травы. Говорили, что лет десять назад здесь случилась битва, и все монахи ушли.
Ценное оттуда давно вынесли, и о пустыре пошла дурная слава, но околевшему мальчику было все равно — лишь бы спастись от неуемного ветра. А если еще удастся насадить на прут одну из крыс, коих там наверняка множество, то выйдет сытный ужин!
Именно у монастыря мальчик встретил Его. Старик назвался Лауредом, но имя это беспризорнику ничего не говорило.
— Не бойся, пойдем со мной, я дам еды, — позвал Лауред и улыбнулся добро и ласково.
Старик был сед, безбород и облачен в лохмотья, как и он сам. Правая рука его оказалась нездорова, и он прятал ее в складках одежды. Серые смешливые глаза ничуть не тронуло время — они смотрели живо и сверкали, будто росинки на траве. Он был все еще бодр и полон сил.
Лауред досыта накормил его откуда-то взявшимся мясом, а затем подарил меховой плащ, нацепив который, мальчик едва не расплакался от счастья. Впервые за долгое время он улегся спать в тепле.
— Как тебя зовут? — услышал он в полудреме и выдохнул:
— Старкальд.
***
В руинах оказалось несколько почти нетронутых разрушением комнат. В одной из них старик устроил себе жилище, где была лежанка, очаг и поленница. По стенам он развесил нужную в хозяйстве утварь. Здесь же на веревке сушились травы, дикий чеснок и рыба, которую он ловил в речке неподалеку. Выяснилось, что старик был монахом и единственный решил остаться после того, как храм оказался разгромлен.
Он приютил Старкальда и стал учить уму-разуму. От мальчишек-попрошаек, с которыми раньше водился, Старкальд что-то слышал о Шульде, но хороших отношений с солнцеликим божеством у него не сложилось. Несчастный сирота последними словами ругал Светоносного за очередной дождь и грозил кулаком небесам, посылающим дурные ветра. Он не сомневался, что все это — проделки Злого Желтого Бога.
Лауред мог подолгу болтать под треск поленьев в чудом сохранившемся очаге о мистических таинствах и приводить по памяти изречения из Слов Пророка или Пяти Столпов, но слушать его Старкальд не желал — от этих святых глупостей у него гудела голова.