В лагере караванщиков шли последние приготовления. Лошади у нагруженных фургонов в нетерпении топтались на месте и фыркали, рабочий люд по пятому разу проверял подпруги, колесные спицы, инструмент и веревки, которыми был закреплен товар: бочки с соленой рыбой и вяленым мясом, мед, пушнина, пенька, шерсть, речной жемчуг и разнотравье для настоек. У передней крытой повозки разъезжали всадники в серых одномастных плащах.
В крайнем фургоне он увидал жену, поучающую двух слуг, как складывать их пожитки. Рина была на полтора десятка лет моложе его, но время и ее не пощадило: седина тронула каштановые волосы, в уголках глаз залегли сеточки морщин, хоть сами очи — желтовато-зеленые, цвета наливных яблок — ничуть не потускнели. В остальном это была все та же худосочная двадцатилетняя девица, какой он встретил ее в гиблых землях близ Ховеншора.
Феор забрался в фургон попрощаться.
— Уверен, что не поедешь с нами? — без особой надежды спросила Рина, когда донесся протяжный свист, и первые повозки тронулись.
— Хотел бы, но не могу, — покачал головой Феор. Этот разговор повторялся вновь и вновь. Жена не оставляла попыток убедить его в том, что семья важнее какого-то там долга перед Домом и малолетней девчонкой, но Феор был непреклонен. Он не бросит Аммию одну. — Без вас мне будет спокойнее. Если затеется свара, лучше, чтоб вы были подальше.
Рина прильнула к его плечу и прикрыла глаза, но этот редкий момент нежности тут же прервал Сьёрг.
— Отец сказал, что в Башнях я стану главный, — провозгласил он, похваляясь перед матерью
— И каков будет твой первый указ?
— Ехать нельзя. Остаемся здесь.
Все рассмеялись.
— Передавай спасибо доброму толстячку.
— Хорошо, — улыбнулся Феор.
Так она называла Кайни; именно он предложил им поселиться в Башнях у его брата. У Соляного короля было множество обиталищ, родичей и полезных знакомств по всему Нидьёру. С ним Феора связывала старая дружба.
Первый советник напоследок обнял и расцеловал семью, затем спрыгнул с фургона.
— Отошли весть с табунщиками, когда прибудете.
Рина закивала.
— Ждем тебя как можно раньше.
— Раткар приедет со дня на день. Через пару недель станет видно, что он затеял. Если все обойдется, я возвращу вас обратно, — Феор повернулся к Сьёргу, в глазах которого застыли слезы, словно они расставались навсегда, — А ты, разбойник, присматривай за матерью.
— Угу, — угрюмо кивнул сын и притронулся к рукояти меча.
Змея телег и повозок стала карабкаться по холму и скоро потонула в утреннем тумане. Феор перестал различать махавшую рукой Рину и побрел домой, усталый и хмурый, как небо над головой, по которому медленно плыли набухшие снегом и дождем косматые тучи.
По пути советнику встретилось несколько смуглокожих беженцев, направляющихся к реке с удильными снастями и трещащих без умолку на южном наречии. Когда прибудет Раткар, жизнь у них может круто измениться.
Всем было известно, что, несмотря на запрет Хаверона, брат его из Седого Загривка использует на каменоломнях, лесорубках, смолокурнях и в рудниках не охочий люд, а самых настоящих рабов. Обращались с ними соответственно — как с инструментом или с тупой скотиной. В первые дни их истязали, морили голодом и холодом, так что бедняги теряли саму человечность и уподоблялись дворовым псам, которые даже не думают сбежать от изувера хозяина. Никакого жалования за свой труд они не получали. Ходили слухи, что иногда Раткар заковывал в кандалы не только пришлых людей, но и провинившихся жителей собственных деревень.
Самым гиблым местом был Черный Город — настоящая твердыня стародавних времен. Тамошние глубинные копи и плавильни обеспечивали железом весь север и окрестные земли. Сбежать из той крепости нельзя, и если уж раб попадал туда, то участь его была предрешена.
До смерти жены Хаверон строго карал за подобную жестокость и принуждение, но затем жизнь его самого круто переменилась, и он уже не напоминал прежнего грозного владыку. Князь увял, закрылся от мира, перестал реагировать на донесения о беглых мужиках, что в отчаянии приходили к его двору просить защиты от мучителя, а явившийся ему на смену Харси вовсе отмахивался от невольничьего беззакония. Все это развязало Раткару руки, и в рабские поселения его опять потекли орды страдальцев. Он богател, вооружался — и вот к чему это привело.