Он посмотрел в окно на белеющую глухую стену гаража, и руки его безвольно опустились. Не сейчас, подумал он.
От Эвонд-Раста до станции было полмили пути. Поднявшийся юго-восточный ветер подстегивал тучи; серыми лохматыми клочьями они неслись по небу. Но Энтони казалось, что тучи неподвижны, а луна, надутая словно воздушный шар, плывет позади них.
Легкой упругой походкой он шел по извилистым дорожкам. Воздух был свежий, и Энтони радовался, что отказался от предложения Джин подвезти его до станции. Он подошел к аллее старых сучковатых дубов. Когда ветер шелестел по их вершинам, вся аллея, казалось, трясла своей высокой головой, в то время как ноги ее тонули в каскаде осенних листьев.
Энтони посмотрел на часы. Было без пяти двенадцать, последний поезд должен прибыть примерно через четверть часа. Он засунул руки поглубже в карманы плаща и ускорил шаг.
Поезд подошел к станции. Когда Энтони входил в один из вагонов с надписью: «Только для европейцев», его вдруг начала мучить совесть. Всего несколько месяцев назад новое правительство в ряду своих первых мероприятий ввело политику сегрегации на местных железных дорогах. Энтони читал где-то, что, когда таблички были впервые прибиты к вагонам, предназначенным только для европейцев, тысячи цветных в виде протеста ворвались и заполнили эти вагоны. Все это случилось до его приезда в Кейптаун, но Энтони знал, что, даже находись он в то время здесь, он все равно, будучи в душе заодно с ними, испугался бы чем-либо проявить свою солидарность там, где всякий сочувствующий европеец, несомненно, проявил бы ее.
Теперь правительство грозилось проводить еще более суровую сегрегацию. Ходили уже слухи о запрещении браков между европейцами и не-европейцами, о принудительной сегрегации, а также о том, чтобы заставить каждого носить удостоверение личности, в котором была бы указана его расовая принадлежность.
Когда все это прекратится? — думал Энтони. Долго ли ему удастся сходить за европейца? Он попрежнему чувствовал себя в безопасности, но по временам его охватывал страх...
После темноты ночи веселые огни вагонов ослепили его. Когда поезд отошел от платформы и пронзительно засвистел в ночной тишине, Энтони поймал себя на мысли, что женитьба на Джин была бы для него, пожалуй, наилучшей защитой.
XXXII
— Доброе утро, мистер Босмен, — сказал Энтони, входя в контору к Генри.
— Доброе утро, э-э...
— Моя фамилия Грант.
— Да, конечно, извините. Мы встречались у Хартли, не так ли?
Босмен указал Энтони на кресло и предложил сигарету.
— Нет, благодарю вас. Я предпочитаю трубку. В тот вечер у нас не было возможности близко познакомиться. Сразу после обеда вы ушли с... мисс Хартли.
Энтони, раскрывая папку с делами, посмотрел в лицо Генри. На мгновение взгляды их встретились. Затем Энтони снова углубился в бумаги.
Он набил трубку, а Босмен затянулся сигаретой. Часть ее успела превратиться в пепел, и Генри стряхнул его в бронзовую пепельницу, стоявшую на столе, прежде чем снова заговорил.
— Да, это верно, — холодно заметил он. — Мы ушли вместе.
Энтони посмотрел на замысловатую пепельницу в виде нимфы с развевающимся покрывалом. Он наблюдал, как Генри стряхивал пепел. Пальцы у него были толстые, с выступающими суставами.
Не глядя на собеседника, Энтони заговорил:
— Насколько мне известно, мистер Хартли уже говорил вам об этом деле. Его будет вести королевский адвокат. Я думаю, это будет Тэрнер. Сегодня днем он даст мне знать, может ли с нами увидеться. Тем временем, если вы не возражаете, я хотел бы вначале обсудить все с вами. А затем устроим консультацию со стариком.
Он продолжал излагать обстоятельства дела, а Генри сидел, откинувшись в кресле, и карандашом делал какие-то пометки у себя в блокноте. Он почти не перебивал Энтони, лишь иногда задавал тот или иной вопрос.
Кончив излагать дело, Энтони спросил, как Генри считает, стоит ли дать обвиняемому право выбора — судиться судом присяжных или без оного, — или не стоит.
— Мне кажется, лучше обойтись без присяжных, — сказал Генри. — Присяжные всегда склонны к предубеждениям или симпатиям, и в данном случае настроение, вероятно, будет не в пользу Эриксена: ведь он мчался на полной скорости, возвращаясь с вечеринки, и от него сильно пахло спиртным. Обычно присяжные не одобряют — или во всяком случае любят делать вид, что не одобряют, — такого прожигания жизни.