— Что вы хотите этим сказать?
— Что вы явились и спасли мою жизнь.
— Не понимаю.
Он остановил машину, разжег трубку и принялся рассказывать историю своих отношений с Джин. Рэн внимательно слушала. Энтони был счастлив, что нашелся человек, которому он мог излить душу, с кем мог поделиться сомнениями, рассказать, какие низменные побуждения толкали его на этот шаг. Он поведал ей и о Генри Босмене, и о том, как — но не почему — опасается его напускного добродушия. Рассказал про Джин, как она, используя малейший предлог, осаждает его телефонными звонками, всегда и во всем с ним соглашается, ловит каждое его слово.
— Не думайте, — сказал он в заключение, — что я хвастаюсь коллекцией разбитых сердец. Тут дело посерьезнее. Я ведь уже сказал вам, что вы спасли мне жизнь. — Голос его понизился до шопота. — Да, спасли. Если б я не встретил вас сегодня вечером, я, очевидно, сделал бы предложение этой девушке.
Рэн отнеслась к этому холоднее, чем он рассчитывал.
— Вы, пожалуй, не видите в моей жизни ничего необычного, Рэн, — поспешно продолжал он‚ — однако вы ошибаетесь. Почему — я не могу вам объяснить. Женись я на Джин, я обрел бы комфорт и прочное положение, я бы преуспевал материально и обладал всем, что в этом мире имеет значение. В моей жизни есть некоторые обстоятельства — мрачные тени. Вы единственный человек, с которым я могу хотя бы вот так, иносказательно, говорить об этом. Да, в моей жизни есть мрачные тени, и я стараюсь бежать от них. В семействе Хартли я был бы в безопасности. Зато лучшее, что во мне есть‚ — если оно действительно есть во мне, — погибло бы безвозвратно... — Он умоляюще посмотрел на Рэн, но ее лицо было непроницаемо. — Неужели вы не понимаете? — взмолился он.
— И да, и нет. Мне все-таки хотелось бы знать, зачем вы написали мне то письмо — последнее. Это, конечно, было давно, и мы были еще совсем детьми. Но уж очень все странно получилось.
— О, Рэн, если бы я только мог вам все объяснить! В этом опять-таки повинны мрачные тени, так осложняющие мою жизнь. — Он попытался сдержаться, но слова так и рвались наружу, помимо его воли. Быть может, он наконец все-таки скажет ей.
Он взял ее руки в свои. Они были холодны и безжизненны. Энтони выпустил их — не мог он держать ее за руку, зная, что ему не дано держать ее в объятиях.
— О, Рэн, — сказал он‚ — если б вы только знали, если бы я только мог рассказать вам... Ведь именно из-за своего чувства к вам я и... — В его глазах она увидела страдание. — В жизни у каждого есть свои мрачные тени, свои тайны, свои изъяны, не так ли?
Она молча кивнула.
Вот он снова с ней в вельде за фермой, озаренном багровым отсветом заходящего за холмами солнца. Они сидят на мягкой траве под деревьями, и он мучительно подыскивает слова, которые помогли бы ему открыть ей свою тайну... Как было бы хорошо, если б он все сказал ей тогда. Теперь ему все равно не уйти от этого.
— Так вот, и в моей жизни есть свои мрачные тени. После смерти матери они совсем сгустились. Я не хотел, чтобы они омрачили и ваш жизненный путь. — Он говорил все громче, голос его звенел. — Теперь вы поняли, в чем дело? Я считаю нечестным, морально нечестным заставлять избранницу моего сердца страдать из-за моих изъянов. Это своего рода садизм. Никогда нельзя жениться на девушке, которую любишь. В Джин я не был и никогда не буду влюблен. Она мне безразлична. Ей, как видно, хочется, чтобы я стал ее мужем — так пусть и получает меня со всеми моими изъянами.
Он был доволен собой за то, что сумел так просто рассказать Рэн о мучившей его проблеме.
— Но как можно допустить, чтобы какие-то там изъяны стали непреодолимым препятствием между мужчиной и женщиной, если он по-настоящему любит ее? Ведь он должен подумать и об ее чувствах. К тому же на свете не существует идеальных людей. Ну, признайтесь, Энтони, вы говорите чушь!
Он ни слова не ответил — только включил мотор. Они долго ехали молча. А когда заговорили, то о войне, и стали делиться воспоминаниями.
Наконец они остановились у придорожного ресторанчика, чтобы пообедать. Они оказались единственными посетителями. Он помог ей снять пальто и положил его на спинку стула. Они сели за маленький столик в уголке уютной, слабо освещенной комнаты; в камине потрескивали дрова, и тени ложились на их лица.
Энтони посмотрел на руки Рэн. Она задумчиво вертела пепельницу. Да, ей легко говорить об изъянах. В ее жилах не течет черная кровь.
— Вы попрежнему рисуете?
— Да, иногда. В прошлом году я даже училась на курсах рисования. Как-нибудь покажу вам кое-что из моих творений. Но, знаете, Энтони, я заинтригована: почему это мое появление в вашей жизни заставило вас изменить все ваши темные намерения и расчеты?