— Немножко, — заметил Стив. — Вот только пополнеть мне не мешало бы. Ты не находишь, что я уж слишком тощ и костляв? — И он жестом обвел свои плечи и грудь.
— Нет, не очень, — сфальшивил Энтони, — а вообще, придет время — и пополнеешь. Ну, присаживайся, давай я напою тебя чаем. Или, может, хочешь чего-нибудь покрепче? Вина, виски или пива?
— Я бы предпочел чай, если это не слишком для тебя хлопотливо. Вина я не пью.
Энтони пошел в кухоньку, поставил чайник на огонь и вернулся, неся булки, масло и коробку сардин.
— Ты без труда добрался сюда?
— Да, конечно, ты ведь мне так подробно все объяснил по телефону. Я тут смотрел твои книги в ожидании тебя. Среди них есть преотличные.
— Да, потребовалось немало времени, чтобы собрать их. Ты давно ждешь меня?
— Около получаса. Но когда сидишь среди таких книг, время летит незаметно.
Они помолчали. Энтони смотрел на брата, которого он никогда не сможет признать.
— Расскажи мне о себе, Стив, — сказал он.
Стив ответил не сразу: в глазах его читалось сомнение в искренности этой просьбы. Но голос, когда он заговорил, звучал по-дружески:
— Ну, что тебе рассказать — после демобилизации из армии, как тебе известно, я стал учительствовать. Я ведь сообщал тебе, кажется, об этом? — Энтони кивнул. — Если бы ты писал мне почаще, я бы отвечал тебе, и тогда ты был бы в курсе всех событий моей жизни, а я твоей.
— Прости меня, Стив. Единственное мое оправдание — лень.
Снова этот скептический, недоверчивый взгляд.
— Ну, так вот, — продолжал Стив, — как я только что говорил тебе, после демобилизации...
— Тебе так и не удалось побывать на Севере?
— Нет, к сожалению. А мне бы очень хотелось повидать свет. Но вместо этого нас заставляли терять время в лагерях здесь, в Африке, да возить в машинах господ, распоряжающихся на базах. Однако поначитаться я сумел.
— Расскажи мне об этой твоей газете.
— О, это — моя любовь. Она называется «За справедливость». Делаем мы ее вчетвером. Это газета для не-европейцев, и нам стоит немалого труда выпускать ее бесперебойно. Понимаешь, у нас очень мало средств и мало объявлений, хотя в общем хватает на оплату расходов, так что каждую пятницу мы имеем возможность выпускать нашу газету.
Энтони разрезал булки и намазал их маслом.
— Должно быть, это интересная работа, — заметил он, — но выгоды, повидимому, никакой?
— Боюсь, что очень маленькая. Но нас не это заботит. Мы работаем бесплатно. Только время от времени позволяем себе роскошь — получать небольшие премии. Один же из нас всецело занят работой в редакции. Вот ему положено нечто вроде жалованья. А остальные занимаются кто чем может. Я, например, преподаю в одной приходской школе. По вечерам готовлю учеников к экзаменам, а кроме того, пишу иной раз статьи для европейской прессы о проблемах, волнующих нас, цветных, — их печатают, если статьи получаются не слишком критические. Так что, когда у меня появляется желание заработать таким путем несколько фунтов, мне приходится сдерживать себя. Зато в нашей газете «За справедливость» я могу писать все что хочу. Тут мы чувствуем себя свободнее и более открыто выражаем думы и чаяния нашего народа.
В том, как он подчеркнул последние два слова, слышалась жгучая боль.
Энтони провел языком по губам, проглотил слюну. Он вынул пачку сигарет и протянул Стиву.
— Спасибо, я не курю.
Этот отказ лишь еще больше увеличил замешательство Энтони. Немного вина и дым сигареты, конечно, помогли бы им установить более теплые отношения. Он закурил сам.
— Что это за конференция, на которой ты здесь присутствовал?
— Она была созвана с целью принять решение об устройстве по всей стране демонстраций протеста против сегрегации.
— И это поможет?
— О, я знаю, что мы приперты к стене. Но мы должны бороться. Я все же надеюсь на будущее. Эта идиотская сегрегация, повидимому, рассчитана на то, чтобы внушить нам, что мы не люди, а просто особые животные. Только ничего у них с этой затеей не выйдет. В народе это вызывает лишь горечь и обиду, а всякая обида ведет к повышению политической сознательности. Мы должны просвещать наш народ, сделать его культурным, уничтожить раздирающие его противоречия, объединить его...
Стив закашлялся и умолк. Кашель сначала был легкий, как если бы у него першило в горле, но тут же перешел в нутряной, легочный.
Энтони подал ему стакан воды и, пока брат пил, с чувством все возрастающей неловкости смотрел на его больное лицо.
— А теперь поговаривают о всеобщей переписи населения... Нам выдадут удостоверения личности или паспорта, в которых будет написано: «не-европеец»... чтобы мы ненароком не зашли не в тот кабачок или кино или случаем не сели в вагон, предназначенный «только для европейцев». Ты, повидимому, относишься ко всем этим вещам иначе — ведь ты живешь как европеец и не общаешься с нашим народом.