Ну-ну.
Пока они ползут, время у меня есть. Хватаю винтовку, обоймы, так же, на четвереньках, двигаюсь к тому месту, откуда слышал команды.
Чёрт. Убит тот, кто раздавал их. Вижу я лежащего на спине молоденького худого младшего лейтенанта, в форме явно не по размеру, и во лбу у него огромная кровавая дыра – неровная, значит, осколок от мины. Поражают меня его устремлённые в Вечность и широко открытые голубые глаза. И такая в них ненависть… Уважаю. Но глаза бедолаге прикрыл – сил нет смотреть в них.
Ползу дальше по нашей траншее. Проклятье!
Нет больше ни пулемётчика, ни пулемёта! На их месте большая воронка, и вокруг снова – куски и части. Тела и пулемёта. Бедняга Ивушкин – не мог даже его головы найти. А от старинного «Максима» остался только искорёженный тубус ствола…
Вот я и остался один. Да ещё и контуженный.
Высовываюсь из-за бруствера. Ползут, гады. Не встают – уважают. Боятся.
Но до них уже не больше шестидесяти-семидесяти шагов.
Перезаряжаю. Стреляю теперь, переставив прицельную планку на минимум – на пятьдесят метров. И их дохленькие каски моим пулям – не препятствие! Пуля у Мосинской – мощная. Да ещё на таком расстоянии…
Обойма. Ещё пятеро «ползунов» замирают на месте. Оставшиеся десять вскакивают во весь рост, и бегут ко мне, вихляясь, словно зайцы, и на полной скорости – видать, поняли, (Ну, или кто-то приказал – я всё равно ничего не слышу!) что я остался один!
Вскакиваю – так целиться удобней. Стреляю теперь стоя, и приложив винтовку к плечу. В четверых попал, в одного промазал. Зацепило и меня: чувствую ожог, как будто от раскалённого гвоздя, меня отбрасывает назад, и левая рука вдруг падает вдоль тела бессильной плетью… Ощущаю, как по плечу расползается горячее и мокрое пятно: моя кровь!
Прячусь за бруствер, заставляю онемевшую руку снова двигаться: перезарядить!
Последняя обойма. Гадов – шесть.
А, да! У меня же ещё в кармане – три патрона!..
Снова вскакиваю на ноги, когда фрицы подбегают уже на десять шагов.
С такого расстояния не промахнёшься!
А сволочи настолько были уверены, что убили меня, что даже не позаботились перезарядить свои с…аные «шмайссеры». (Хотя отлично знаю я, что эти автоматы называются на самом деле МП – 40…) И вот лицом к лицу со мной остаётся один. Но крупный и наглый. Видит, что я – мелкий, и сейчас безоружный, и нарочито неторопливо направляется ко мне. Демонстративно неторопливо и небрежно закинув за спину свой автомат. И вынув здоровенный нож. Которым играет так, чтоб зайчик бил мне в глаз.
Рукопашная?
Не-ет, без одной-то руки, да ещё контуженный, я сейчас немного навоюю. Даже со всеми моими навыками. И мне – не до игры в «благородство». Мне нужно…
Просто закончить работу. И завершить задание.
То есть – убить всех!
Достаю, ухмыляясь, (А, скорее, как наверняка кажется ему, скалясь, как загнанная в угол крыса!) неполную обойму из кармана. Вставляю, передёргиваю затвор правой – она функционирует пока исправно (Тьфу-тьфу!).
Вижу, как выражение лица у гада меняется, но он не сдаётся: первым кидает в меня свой чёртов нож!
Уворачиваюсь с трудом, (Тело плохо и медленно откликается на команды!) но уверенно: профи же!.. На тренировках я и от стрелы из лука уворачивался. А на «миссиях» – и от болас, и от стрел, и от томагавков, и от копий… Правда, не контуженный.
А поскольку злобно щерящийся гад уже в пяти шагах, мне не до шуток: стреляю прямо ему в центр груди! Не сделав ни единого движения, он падает навзничь.
Немец не уворачивался. И на лице врага ни капли страха или сожаления: только звериная злость, и гнев. Оттого, что кто-то оказался искусней его.
В работе.
То есть – в ежедневном систематическом убийстве себе подобных…
И, похоже, ему такая работа нравилась. Хотя я где-то слышал, что кадровые военные, то есть – не СС, а простые, армейские, солдаты и офицеры, Гитлера не жаловали. Однако воевать «на всю катушку» это им не мешало.
«Профессиональные» же «Кшатрии», мать их!..
С другой стороны – чем я-то лучше?..
Тем, что в этой «миссии» воевал за «правое дело»?.. Или…
Или всё это так специально организовано, чтоб я помимо обучения боевым навыкам, ещё и усваивал основные «моральные ценности»?!.. И уважал павших за Родину?
Не успеваю предаться сомнениям как следует. Потому что гул в голове вдруг усиливается, круги перед глазами застилают всё поле зрения, а ноги подкашиваются… И вот уже к моим глазам несётся поверхность кровавой лужи на дне окопа!..
И – всё.
Чернота.
Очнулся на татами.
Лицо упирается в пахнущую пылью и шершавую поверхность неопределённого серого цвета. Вокруг слышу привычные, и сейчас до дрожи приятные голоса: наши! Собираюсь с силами, и переворачиваюсь на бок, а затем и на спину. Даже не помню, когда сдёрнул с лица визиоочки… С наслаждением ощущаю, что рука снова подчиняется командам, и в голове не гудит. О-о-х… Повезло сегодня. «Пост-эффектов» нету.