Паладин от неожиданности нахмурился, его морщины углубились, и он на мгновение задумался. Лина, сидевшая рядом, широко распахнула глаза, явно ошеломлённая такой просьбой. Она ожидала, что они украдут трофей под покровом ночи, а не попросят его у самого хранителя святыни. Сэр Ясяр глубоко вздохнул, словно взвешивая что-то важное в своей душе, и наконец сказал:
— Ты странный поэт, Ферон. Никто раньше не просил у меня такое. Но... исполни моё последнее желание. Прочти мне грустный стих или спой печальную песню, чтобы моё сердце унесло с собой тёплую память.
Фауст, не смея отказать старику, достал дудочку. Он бросил взгляд на Лину, и она поняла его без слов. Она встала рядом и, обратив лицо к окну, через которое пробивался зимний свет, начала петь. Голос её был хриплым, но чистым, а мелодия дудочки захватила мрачное настроение зимнего дня. Звуки лились мягко и печально, будто рассказывая о потерянных надеждах, о том, что осталось в прошлом и никогда не вернётся. Лина пела:
Солнечный свет снова слепит глаза,
Я иду, но не знаю зачем и куда,
Я иду и смотрю на остатки домов,
Я иду, ведь давно уже на всё готов.
Вокруг меня пусто, внутри меня тоже,
Этот город нас душит и пока не поздно,
Хочу убежать и когда-то вернуться,
Чтоб вспомнить тот вечер, тот день и то утро.
Вспоминай солнце горящего дня,
Тот самый ласковый май.
Время которого больше не будет, больше не будет...
Когда она закончила, в комнате повисла гробовая тишина. Фауст перестал играть, а Лина медленно опустила голову, словно пряча свои собственные чувства за этим коротким стихом.
Сэр Ясяр сидел неподвижно, его глаза блестели от слёз, которые медленно стекали по щекам. Он откинулся на спинку кресла и, казалось, прожил заново свою долгую жизнь, вспоминая все радости и потери. Старик тихо всхлипывал, и Лина осторожно подошла к нему, положив руку на его плечо.
— Всё хорошо, — выдавил он наконец, слабым голосом. — Спасибо, поэт, за этот дар. За эту красоту, что ты принёс мне. Ты пробудил во мне воспоминания о временах, когда жизнь ещё была полна чудес... когда Алена была жива, когда мир был другим. Теперь я чувствую, что мой час близок. Святая Матерь скоро заберёт меня к себе, и я увижу любимую снова.
С этими словами он позвонил в маленький колокольчик, что висел на его столе. В комнату быстро вошёл юный служка, и сэр Ясяр произнёс твёрдым голосом:
— Проводи этих гостей в часовню. Пусть они возьмут череп, который был трофеем нашей победы над тьмой. Он больше не имеет смысла в моей жизни. Пускай они расскажут миру о герое, которого больше не будет.
Фауст не мог поверить своим ушам. Его сердце переполнялось радостью, но он сохранял спокойствие и достоинство. Он понял, что только что доказал себе, что действительно достоин своего титула и роли. Он смог добыть череп некроманта без крови и насилия. Настоящий король должен был быть не только мудрым, но и доблестным.
Они поклонились старому паладину, чувствуя себя частью какого-то важного ритуала, и направились к часовне. Лина шептала:
— Я не думала, что это получится. Это... это чудо.
Фауст сдержанно кивнул:
— Мы сделали это как нужно. Мы сделали это, как настоящие рыцари.
Когда они вошли в холодную и величественную часовню, лучи зимнего солнца пробились сквозь витражные окна, освещая резной алтарь и небольшой постамент, на котором покоился череп. Он казался обычным, чуть потемневшим от времени. Но для Фауста это был символ победы — не только над тьмой, но и над собой.
Они покидали земли Ордена Святого Луки с лёгким сердцем и ясной целью. Зимний свет, мерцающий на снежном покрове, освещал их дорогу. За пределами замка, вдалеке от его величественных стен, виднелся костерок, тлеющий в лесу. Над ним поднимался тонкий столб дыма, словно приглашая путников. У костра их встретил Игорь, ожидавший их возвращения. Лицо ревенанта слегка светилось от отражений огня, когда он, наклоняясь вперёд, спросил:
— Всё ли в порядке, ваше величество?
Фауст вытащил череп из сумки и показал его Игорю. Череп казался пугающе обычным, но для всех троих он символизировал их победу — победу над прошлым и над собственными страхами. Но в глубине души маг чувствовал тяжесть. Он не мог выбросить из головы образ старого Ясяра, сидящего в кресле и тоскующего по прошлому. Впервые он столкнулся с таким печальным и трагичным образом. Всю свою жизнь Фауст был окружён историями о славных воинах, паладинах и героях, чья смерть была быстрой, яркой и исполненной чести. Его отец не дожил до старости — он пал в бою, в самом расцвете сил, как подобает истинному королю. А здесь он видел человека, истощённого годами и страданиями.