– Как же теперь быть? – озадаченно спросил государь.
– Позвольте, Ваше Величество, теперь мне побыть Вашим Сусаниным, – отвечал министр.
Это слово «теперь» резануло ухо царя, но он сдержался и закусил губу.
Шофёр по приказу Сухомлинова развернул машину и поехал обратно. В Белосток они въехали совершенно с противоположной стороны. Государь проехал по улицам этого польского городка инкогнито и видел его в будничном, неприглядном виде точно так же, как и все простые смертные. Он очень радовался, что никто его не узнаёт, а офицеры на тротуарах отдают честь не ему, полковнику, а Сухомлинову в генеральском мундире. Когда машина прибыла на вокзал, царь и Сухомлинов обнаружили панику среди подчинённых: никто не мог понять, что случилось, и не знал, что делать, – государь и военный министр исчезли. Его Величество был в восторге и шутя сваливал вину на Сухомлинова. Из Осовца, конечно, немедленно донесли в Ставку о том, что крепость удостоил своим посещением государь император, и проезжая Двинск, в купе Сухомлинова зашёл царь и дал прочесть телеграмму, полученную по этому случаю от Главнокомандующего. По комбинации слов, из которых она была составлена, несложно было себе представить, в какое бешенство пришёл Николай Николаевич: он выражал почтительное опасение за священную особу монарха, который не имеет права так рисковать, и так далее. Сухомлинов слушал телеграмму, склонив голову набок и приподняв брови, что должно было выражать одновременно и его служебное рвение, и лёгкое недоумение. Но в душе он ликовал: наконец-то ему удалось насолить своему заклятому врагу.
ГЛАВА 6. ЭСКАДРОН УЛАН ЛЕТУЧИХ
Войска в Галиции быстро продвигались вперёд по горной и лесистой местности, выбивая противника с позиции на позицию. Любоваться видами не оставалось ни сил, ни времени, но всякий, кто успевал оглядеться, поражался дивной красоте природы. Дорога пролегала через хвойные леса, но cледы войны и в них обнаруживались повсюду – тут взорванный и сгоревший мост, там – кучи снарядных ящиков, брошенных австрийцами. Войска ночевали в местечках и весях[34]. Старшие офицеры останавливались на ночлег в уютных, богатых домах ксендзов, где их сытно кормили варениками и поросятами с кашей, офицеры пониже званием – в уже разграбленных мародёрами господарских домах, в которых гуляли сквозняки из-за выбитых стёкол. Солдаты же – в мокрых палатках, часто без ужина. Продвижению армии сопутствовало почти библейское переселение евреев – многие из них снимались со всем имуществом и домочадцами с насиженных мест и старались уйти подальше от глаз военных.
Исход евреев не слишком огорчал местных поляков. Бывало, они спрашивали офицеров:
– А что, жиды перестанут теперь над нами пановать?
Навстречу нашим войскам по обочинам двигались толпы пленных под конвоем. Они все были хорошо одеты и обуты, в отличие от русских, на которых были иногда видны и штиблеты, и женские кацавейки, и прочие неподобающие для солдат вещи.
Довольный полковой командир, заложив руки за спину, провожал глазами нескончаемую вереницу шедших навстречу обезоруженных австрийцев – кажется, тоже вполне довольных тем, что для них война закончилась.
– Где же вы их набрали столько, сердечные? – шутливо обращался он к конвойным. – Или вы всю Австрию в плен взяли?
– Знамо, как им не сдаваться, ваше высокоблагородие, – в тон ему отвечал конвойный солдатик, – когда их кормят только горохом.
В ответ раздался дружный солдатский смех. Однако потом послышались и серьёзные голоса:
– Ваше высокоблагородие, и нам бы тоже корма добавить не мешало – по одному пилёному куску сахара выдают, и то не каждый день, и чай закончился…
– Кашу не каждый день варят. Крупы и соли нет!
– В церкви просфоры дают больше, чем нам хлеба!
– Дайте нам, ваше высокоблагородие, только хлебушка сколько следует, и мы будем хоть куда!
Полковой командир нахмурился и промолчал. Он и сам видел, что солдаты голодают, у некоторых не было своих шинелей – оттого они переодевались в австрийские, сапоги разваливались. Его беспокоило и отсутствие бань – солдаты не мылись уже много недель, не имели белья, кроме того, что прело на теле, все обовшивели и исчесались. Вдоль дорог и вокруг бивуаков стоял невыносимый запах нечистот. От них вскоре появились и первые заболевшие дизентерией.