– Господа, – возбуждённо кричал раскрасневшийся генерал Янов, – господа, я требую справедливости. По какому такому праву нижним чинам дозволено пить вино, а нам нет?!
– Действительно, высочайшим повелением закрыты все казёнки, в городе никому не отпускается спиртное, и тут вдруг такой анекдот. Нижним чинам, оказывается, можно! – загалдели все.
– Официант, немедленно коньяку! – закричал командным голосом Иванов и стукнул кулаком по стулу.
– Спиртное подавать запрещено, ваша светлость! – подобострастно отвечал официант. – Но если вашей светлости будет угодно….
Он склонился над ухом полковника и что-то прошептал, отчего красное полковничье лицо просветлело и озарилось улыбкой.
– Сейчас кельнер поставит нам на стол вазу с цветами, – доверительным громким шёпотом сообщил он всем. – Только, тшшш! Никому ни слова… Внимание, господа, сейчас на ваших глазах произойдёт почти евангельское таинство превращения воды в вино! Вуаля!
И за столом началось бурное веселье, продолжавшееся до глубокой ночи.
– Господа, – граф Бобринский позвенел вилочкой по ножке хрустального бокала. – Давайте, пользуясь случаем, подымем бокалы за наше православное воинство, от главнокомандующего и до последнего нижнего чина, и за их подвиги во славу отечества, без которых мы здесь с вами не сидели бы…
– За генералов я пить не буду, – с пьяной откровенностью заявил генерал Янов. – Все наши генералы – это бездарные лаптеплёты и пошехонцы. Будь моя воля, я бы всех их разжаловал в рядовые, а некоторых повесил бы. Разве можно так бездарно воевать?!
– Бездосужна, безуютна и безрадостна моя жизнь. И всего как бы много, а счастья нет, – жаловался своей соблазнительной спутнице один из офицеров, не стесняясь соседей. Он активно жестикулировал, показывая руками, как много у него всего, и чуть не сбил на пол графин с цветами. За это он подвергся самому суровому порицанию со стороны генерала Янова.
– В ресторанах водки и вина «не подают», а офицерство вечерами после ужина валяется по-свински пьяным даже в сортирах. Штабные продолжают вовсю пользоваться утехами семейного и внесемейного счастья, раскатывая с бабьём в автомобилях. Полная анестезия нравственности. – объяснял граф Бобринский текущий момент Варваре.
– Дежурный генерал Жнов[43], георгиевский кавалер на тёплом местечке, проявляет большую осведомлённость по личному составу баб, находящихся во Львове, – поделился сплетней полковник Иванов.
– Штабные наши «рябчики» разукрасились боевыми орденами с мечами и бантами, – продолжал свою лекцию граф Бобринский. – Каждый из них стремится к скорейшему продвижению вверх по служебной лестнице. Подполковник барон Икскуль рассказал, как он получил «Владимира» 4–ой степени с мечами и как рассчитывает получить командира полка. Подвиг его заключается в том, что он на автомобиле отвёз пакет генералу Российскому[44], потерявшему–де всякую связь с армией. Верхом ехать он не мог вследствие расширения вен на левой ноге! А полком командовать он может! Сколько же здесь свежего цинизма, разврата, моральной низости…
– Господа, а сегодня к нам в город приехал цирк! – невпопад перебил его генерал Янов. – Там на вокзале разгружались вагоны с реквизитом. Приехали жонглёры, акробаты и эти самые … Я сам побывал там и лично видел наездниц в полупрозрачных трико, это такая прелесть!
Тут сидевшая рядом сестра милосердия, она же супруга генерала Янова, не утерпела и влепила пощёчину своему генералу. Супруга до сей поры не принимала участия в беседе.
Вернувшись поздно ночью к себе во Дворец наместника, где они занимали восемь комнат в южном крыле, Варвара внезапно разозлилась и с истеричными нотками в голосе заявила своему кавалеру, что ей всё надоело, особенно – бесконечные офицерские попойки. Её возмущение было вполне искренним.
– Чего же вы хотите, моя дорогая? – виноватым голосом произнёс граф. – На войне как на войне…
– Я хочу в Петроград. Я не хочу больше видеть этот разврат.
Варвара не кривила душой. Ей в самом деле были противны генералы, трусливо отсиживавшиеся в тылу в самый разгар войны. В конце концов, она сама была дочерью настоящего боевого генерала. Он не писал ей с фронта, потому что не знал куда, и она тоже не писала ему. Но в последнее время она чаще стала вспоминать отца. «Он не одобрил бы эти штабные рыла, – думала она. – Попади он сюда сейчас, он плюнул бы в физиономию каждой жабе в генеральских погонах и был бы прав».