– Да как же так? – удивлялся чахоточный.
– А вот так, братец. Несправедливость. Рабочий класс находится на самом что ни на есть рабском положении. Его все угнетают, а он должен молчать и слушаться. И никаких других правов у него нету.
– Но ежели я, положим, ушёл с фабрики на фронт и стал солдатом, то мой хозяин не имеет более надо мной власти, – размышлял вслух чахоточный солдат.
– Так-то оно так. Но вот только, сердечный, твой унтер имеет нынче над тобой власти больше, чем хозяин на фабрике. И если там у тебя отымали твоё здоровье, то здесь отымут жизнь. И за что? За бога, царя и отечество? Но ведь бога-то никакого нет…
– Нет, Бог есть, – убеждённо возразил чахоточный. – Как же его нет? Я ему молюсь каждый день, значит, он есть.
Варвара ушла к себе в купе, но уснуть она не могла. Думать об отце она тоже больше не могла, это было мучительно. Тогда она стала механически повторять про себя слова, услышанные в тамбуре от солдат, чтобы чем-то занять свой ум. И чем больше она повторяла, тем интереснее ей становилось. Разговор двух солдат теперь уже не шёл у неё из головы.
Бога нет, в этом она давно была убеждена, хотя вслух никогда не призналась бы. Ей было выгодно, чтобы другие думали, будто Бог есть – это делало их честнее и благороднее по отношению к ней. Но вот мысли о рабочем классе, угнетённом и бесправном, пугали её. Одно дело, когда рабочие находились на фабриках, горбатились у станков с утра до ночи под надзором своих хозяев, дворников, жандармов, полиции. И совсем другое дело, когда все они получили в свои руки оружие и научились из него стрелять. Что если они после войны не захотят возвращаться к прежней жизни? А что если они захотят отомстить своим бывшим хозяевам? Захотят отнять их имущество? Ведь на фронте им нередко приходится брать чужое без спроса. Придёт такой бородатый дядя к своему фабриканту, наставит на него свою трёхлинейку и скажет: «А ну-ка, толстосум, гони деньгу!» А что если к ней придёт, польстится на её горностаевые манто и брильянты? А если польстится на неё саму? Хорошо ещё, если он придёт один. А если их будут миллионы? Вдруг все зададутся вопросом, кто они есть такие и какие у них права? А прав–то у них вправду нет. Что же это начнётся? Девятьсот пятый год покажется масленичной забавой… Нет, война – это зло, и её нужно кончить как можно скорее. Иначе всё вокруг выйдет из-под контроля и полетит в тартарары. Если мы не в силах одолеть немца, значит нужно с ним мириться, и чем быстрее – тем лучше. Чтобы мужики поскорее отдали назад свои винтовки и вернулись к плугу, к станку, куда там ещё…
Так думала Варвара, засыпая под мерный стук колёс.
Петроград произвёл на Варвару тяжёлое впечатление. Город был похож на больного чахоткой, который никак не дождётся своего доктора. Всё вокруг было серо и безрадостно. Студенты перегружали раненых из поездов в санитарные трамваи, которые развозили их дальше, по лазаретам. Тяжёлых тащили вчетвером, на носилках, легкораненые шли сами. Возле санитарных трамваев толпились женщины в пуховых платках. Они напряжённо всматривались в заиндевевшие окошки в надежде увидеть мужей. Вдруг, когда один из трамваем тронулся, женщина с грудным ребёнком на руках вскрикнула: «Вот он, вот он!» и бросилась догонять.
Что было дальше, Варвара не узнала, потому что прямо перед её носом провели колонну пленных в сизых шинелях. Они шли медленно, покачиваясь, прихрамывая.
По Невскому проспекту проносились громадные грузовики, военные автомобили. Озабоченный народ толкался в длинной очереди к чайному магазину.
Какой-то прилично одетый господин в цилиндре вышагивал туда-сюда вдоль очереди и кричал:
– Дамы-мадамы, кому Кузьмичёвского чаю? Лучшие чайные смеси с гвоздикой, отдаю по рублю за фунт!
– Мироед! – зашикали на него из очереди. – По рублю за фунт! А мошна не лопнет?!
– Людишки мы, жалкие людишки… – бормотал старичок с раздвоенной седой бородкой. – И война для нас как масленица, лишь бы набить утробу…
В гостинице «Англетер» было настолько холодно, что невозможно было снять шубу, а окна были разукрашены причудливыми узорами из инея. Варвара вызвала портье и с негодованием спросила у него, почему в номере не топлено.