И тут Дафна подумала о своем предполагаемом биографе, который приедет в Фоуи лет через сто, чтобы раздобыть о ней сведения… Нет никакого сомнения, что в конце концов биограф станет расспрашивать внучатого племянника давно умершей горничной из Менабилли, который расскажет ему, как леди Браунинг трудилась в своей лесной хижине, и тогда все перепутается: биограф подумает, что речь идет о лесном домике, в котором жили старые леди — парочка любительниц спиритических сеансов, по версии служанок, мисс Филлипс и ее компаньонка мисс Уилкокс, — о той колдовской избушке, что вниз по холму, если идти от Менабилли. И в конце концов окажется, что Дафна приглашала к себе спириток и заставляла их писать для нее книги, когда сама она пребывала в трансе и не могла работать.
Дафна посмеялась над своими выдумками, свернулась калачиком под стеганым пуховым одеялом и выключила свет в изголовье кровати. В темноте ей захотелось вызвать духов, живущих в этих высохших от времени манускриптах. Если бы призрак Брэнуэлла явился ей сейчас, а еще — Эмили, Шарлотты и Энн, она не испугалась бы этих привидений, даже, возможно, обезображенных чахоткой, а поприветствовала бы их, когда они появятся из тени. Но в пасторском доме только что был сделан косметический ремонт — окрашены стены, наклеены новые обои, и Дафна опасалась, что Бронте удрали от бесконечных вторжений рабочих и туристов. Да будет так. Она может их подождать, по крайней мере еще немного… А возможно, и они притаились, ожидая ее.
Глава 35
Ньюлей-Гроув, январь 1960
Симингтон чувствовал, что весь пылает от возбуждения, горло сжимается, желудок выворачивается наизнанку. Он так и не смог понять, почему притворился другим человеком, когда Дафна приехала к нему с визитом месяц назад, — это было необъяснимо, если учесть, как долго он предвкушал ее приезд. Возможно, он никогда по-настоящему не верил, что эта встреча состоится; иначе зачем было держать ее в тайне от Беатрис? Зачем он подгадал так, чтобы Беатрис отсутствовала во время визита Дафны? Вероятно, ему хотелось исключить возможность встречи двух женщин.
Он не мог вспомнить, когда принял решение назваться Моррисоном, именем, которое он вытащил из воздуха, как пролетающее перо, и которое было девичьей фамилией его матери и названием типографии ее отца — теперь-то он вполне осознавал это. Но чем чаще он вспоминал момент появления Дафны у дверей его дома, тем сильнее была уверенность, что присвоение чужого имени не было осознанным решением, просто эти слова выплыли из его рта, прежде чем он сумел их остановить и загнать обратно в глотку.
Она выглядела великолепно, когда в ореоле блестящих светлых волос стояла на пороге. На ней были серые фланелевые брюки, шелковый шарф, стянутый на шее узлом, — вся такая шикарная со своими жемчужными сережками и большим обручальным кольцом с бриллиантом. Он же ощущал себя убогим, незначительным провинциалом, а ведь ему хотелось предстать перед ней благородным ученым, авторитетным и эрудированным, своего рода профессором, дающим урок наивной юной студентке.
«Леди Браунинг…» Стоило этим словам слететь с его языка, и он уже не помнил себя, забыл обо всем. Она — леди Браунинг, жена героя войны, а он — обедневший безработный библиотекарь. Хуже того, он опозорен — ходячее бесчестье. У нее есть все, у него ничего нет…
Если, конечно, не считать тетради Эмили: у него она была, но Дафна об этом не знала. Именно поэтому он вел себя так глупо: ему хотелось, чтобы она увидела, каким сокровищем он обладает, — совершенно бесценным, и оно принадлежало ему. Но теперь его охватил панический ужас: показав ей тетрадь Эмили, он выдал свой секрет. Поняла ли Дафна, что тетрадь не его и ему не следовало ее показывать? А что если ее расследование было достаточно тщательным и она доискалась до глубин — узнала, что это та самая тетрадь, которая пропала из коллекции сэра Альфреда Лоу в Хонресфельде, и что мистер Симингтон, этот тихий как мышь скромник, — последний из тех, кто владел ею?
Но ведь у него не было намерения красть хонресфельдскую тетрадь, так же как и оставлять у себя фрагменты стихов, собранных под зеленым сафьяновым переплетом, — томик, взятый им из дома-музея Бронте почти тридцать лет назад, когда он пытался доказать, что почерк на рукописи скорее принадлежит Брэнуэллу, а не Эмили. По вине Уайза, а не Симингтона одно из стихотворений Брэнуэлла было приписано Эмили, чтобы продать его по наивысшей цене, и оно действительно было продано некоему богачу, достаточно глупому, чтобы поверить в подлинность свидетельства Уайза, хотя любой человек, имеющий хоть каплю здравого смысла, мог видеть, что то был почерк Брэнуэлла, а не Эмили, и, значит, стихотворение «Твоей душе навеки чужды…» написано Брэнуэллом.