Интересно, что в своем последнем из этих ранних писем Симингтону Дафна сообщает, что ей надо съездить в Лондон примерно на неделю и, возможно, они смогли бы договориться там встретиться. А дальше наступает тишина, и мне остается только гадать, что произошло в этот длительный период безмолвия. Встретились ли они? Влюбились ли друг в друга, а потом разлюбили, поссорились или их постигло взаимное разочарование? И это молчание странным образом приободрило меня. Я чувствую себя менее одинокой, зная, что в их судьбах, как и в их письмах, есть белые пятна, пространства, которые я могла бы заполнить, если бы только удалось найти к ним дорогу.
Глава 10
Менабилли, октябрь 1957
Дафне не хотелось ни писать, ни думать о том, что с ней происходит. «Тебе нужна хорошая встряска», — тихо, так, что никому не было слышно, бормотала она, но это не помогало, потому что она и без того тряслась, как Томми. «Возьми себя в руки», — говорила она, но ничего не менялось: тело и душу словно кто-то сжал мертвой хваткой, и не в ее силах было освободиться. Было бы легче, если бы она понимала механизм действия сдавивших ее тисков: может быть, это ее собственные пороки овладели ею так крепко, что мешают дышать.
В моменты просветления она боялась, что сходит с ума — из-за Брэнуэлла в той же мере, что из-за Томми, — от своего знания и незнания одновременно, вернее, от недостаточного знания. Вот почему она кляла себя: надо же было поверить, что Брэнуэлл спасет ее от Ребекки, что он достаточно могуществен для этого. Теперь-то Дафна понимала, что он ничуть не лучше Ребекки, и вдвоем они уничтожат ее — нельзя было извлекать их из могил.
Иногда, когда ей бывало особенно плохо, она подозревала, что вокруг нее плетутся заговоры, а если их и не существовало в действительности, кто-то, наверно, незаметно всунул осколки льда в ее глаза, так что она потеряла способность видеть вещи в истинном свете. Или, наоборот, только она могла все видеть правильно, а остальные утратили эту способность. Правда, она так и не сумела разобрать почерк Брэнуэлла в его рукописях, этих непостижимых манускриптах, губящих, наряду со всем прочим, ее зрение.
Неприятности начались во время ее двухнедельного сентябрьского визита в Лондон: Томми отказался возвращаться в частную клинику, чтобы пройти новый курс лечения. «Ты не заставишь меня вернуться в эту камеру пыток», — сказал он Дафне, когда она предложила ему проконсультироваться с врачами, прежде чем пытаться вернуться к работе. Однако после четырех недель, проведенных в Менабилли, местный доктор из Фоуи счел, что Томми достаточно здоров, дабы вновь приступить к исполнению своих обязанностей в Букингемском дворце, хотя Дафна и не была убеждена, что Томми действительно поправился. Конечно, лицо ее мужа теперь не казалось таким серым, как в пору его возвращения домой из больницы, он уже не рыдал, как раньше, и перестал напиваться. Однако после отъезда из Менабилли детей и внуков он по-прежнему молчал в присутствии Дафны. Она подозревала, что он убедил доктора разрешить ему вернуться к работе, использовав это как уловку, чтобы возобновить связь со Снежной Королевой. Дафна была почти уверена, что он по-прежнему разговаривает по телефону со своей любовницей всякий раз, когда жена находится на безопасном расстоянии в писательской хибаре, хотя ей была ненавистна сама мысль мучить его своими подозрениями, это представлялось ей слишком унизительным, слишком напоминающим вспышки ревности отца по отношению к ней. Когда настало время, она решила ехать с Томми на его квартиру, чтобы помочь ему там обосноваться. Так Дафна, во всяком случае, говорила ему, прекрасно при этом понимая: он знает, что она собирается не спускать с него глаз.
Они не разговаривали почти всю дорогу от Корнуолла до Лондона, сидя друг против друга в душном купе первого класса. Томми спрятался за газетой, как за крепостной стеной, Дафна глядела в окно на медленно проплывающие мимо леса и болота, на начавшую опадать листву и поблекший папоротник-орляк. Когда поезд в Плимуте пересекал реку Теймар по высокому мосту, сердце Дафны упало, заныло от ощущения, что она покидает свой край, лишается надежного пристанища. Весь путь был ей прекрасно знаком, но движение в этом направлении страшило ее, не радовал даже ее любимый участок маршрута, когда железнодорожная линия, извиваясь вдоль побережья Девона, почти парила над волнами.