Красивое высокое здание из белого камня, построенное в духе классицизма: строгость, простота, прямые линии, симметрия, какая-то готическая устремленность вверх. Неподалеку еще одно, развернутое к дороге полубоком, из-за деревьев видны только окна верхних двух этажей да редкие прорези нижних. Красивый парк с огоньками уже опаленных осенью кленов, фонтан, почти неслышно рассыпающий вокруг себя ледяные капли. И люди. Много, много людей, снующих туда-сюда, что-то предлагающих, показывающих, кого-то встречающих… как будто там, за красивыми коваными воротами, царит полная неразбериха и хаос. Эмма поправила ленту в волосах, одернула рубашку и, с решительной улыбкой закинув на плечо сумку, шагнула за ворота, показывая охраннику пропуск.
В зале, куда ее вызвался проводить милый молодой человек, было тесно. Нет, не так тесно, как можно было бы подумать… гораздо, гораздо хуже. Там было практически нечем дышать, протиснуться сквозь толпу жаждущих хлеба и зрелищ казалось чем-то из разряда фантастики. Шум голосов, чей-то громкий смех, каблучки юных и не очень леди, так и норовящие проткнуть ногу, и духота, с которой почти не справлялись кондиционеры. Изворачиваясь змеей, Эмма протиснулась между парочкой что-то бурно обсуждающих друзей, обогнула пышную женщину, загородившую проход между рядов, ловко проскользнула под чьей-то рукой, занесенной то ли в приветствии, то ли для удара, и оказалась в месте, которое вполне можно было назвать удобным, особенно если опереться рукой о спинку кресла. Человек, на чье место она влезла, уже начал было возмущаться, но его, да и остальных особенно разговорчивых, прервал голос, раздавшийся со сцены и вызвавший на ее губах невольную улыбку. Дождалась.
— Добрый день, дамы и господа. Драмкружок «Кагами» рад приветствовать вас в стенах нашего замечательного колледжа! — последний раз Эмма слышала его вживую больше двух лет назад, но не могла не узнать этот звучный всеобъемлющий тенор. — Сегодня мы рады представить вашему вниманию постановку по мотивам произведения, знакомого далеко не каждому, но оттого не теряющего свою привлекательность, — «Легенда о Ларре» из рассказа «Старуха Изергиль» русского писателя Максима Горького. Надеемся, вам понравится! — Антонио выдержал паузу, пока зрители аплодировали, успокаивались и настраивались на нужный лад. — Смотрите-ка, вон идет Ларра! — зрители, не обнаружив никого на сцене, начали оборачиваться и искать взглядами кого-нибудь, кто бы мог идти, но их внимание снова привлекли к сцене.
— Но там никого нет, — возразил кто-то из первых рядов, видимо, тоже член драмкружка — правда, никто не заметил, кто именно это был.
— Да ты слеп, мой друг, — хмыкнул Тони откуда-то из-за кулис. — Вон тот, темный, бежит степью.
— Это всего лишь тень! — снова заговорил неизвестный, а зрители, наконец, обратили внимание на видимую часть пола сцены и кулисы, где действительно металась одинокая тень. — Почему ты зовешь ее Ларра?
— Потому что это — он, — передавая в голосе мудрую зрелую улыбку, проговорил Каррьедо. — Стал теперь как тень — пора! Он живет тысячи и тысячи лет — вот какова расплата за гордость.
— Расскажи мне, как это было, — попросил тот самый актер из зала, которого так никто и не заметил.
— Многие тысячи лет прошли с той поры, когда случилось это, — вкрадчиво начал рассказывать Антонио, а занавес медленно, в такт его плавной речи, пополз в стороны. — Далеко за морем, на восход солнца, была страна большой реки, где жило могучее племя людей. Однажды, во время пира, одну из них, черноволосую и нежную, как ночь, унёс орёл, спустившись с неба. Тогда пошли искать девушку, но — не нашли её. И забыли о ней, как забывают обо всём на земле. Но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать лет назад.
Наконец, сцена полностью открылась, демонстрируя сидящих у костра мужчин и женщин в простой одежде, к которым медленно приближались юноша — Геракл хорошо вписался в свою роль, особенно учитывая почти божественное тело, выгодно демонстрируемое отсутствием рубашки — и старуха — в нагромождении тряпья можно было без труда узнать Йонг Су по его азартно горящим глазам. Сидящие у костра повернулись к ним, расспрашивая о том, что случилось за время их отсутствия, как они выжили и добрались обратно. Йонг Су пытался отвечать, но голос его дребезжал и срывался, а вот Геракл лишь надменно смотрел на всех, даже не желая помочь матери. Она рассказала, что орел обращался с ней, как с женой, и что этот юноша — их сын, а сам царь птиц давно уж умер. Когда Геракл не ответил на их вопрос, люди у костра не на шутку рассердились, Альфред, взявший на себя роль заводилы, кричал, что ему здесь не место.
— Иди, куда хочешь, отверженный — Ларра! — поддержал его Артур, вставая рядом.
Еще раз окинув их презрительным взглядом и надменно рассмеявшись, Ларра прошел мимо, обнимая наряженного в простое длинное платье Феликса. Но тот возмущенно оттолкнул от себя Геракла и попытался убежать — тогда он повалил его на землю и с силой наступил ногой на грудь. Раскусив капсулу с «кровью», Феликс изобразил краткую агонию, а все те, кто был у костра, кинулись на Ларру, связывая его. На их лицах отчетливо читался ужас, смешанный с отвращением, и бесконечная грусть по убитой.
Наконец, вернувшись к костру, они стали обсуждать, как наказать убийцу. Много было предложено разных по степени жестокости вариантов, пока мудрец-Кику не предложил для начала узнать, почему он сделал это. Но Геракл был горд, он не желал объяснять свои мотивы, а когда от него все-таки добились ответа, оказалось, что двигала им обыкновенная гордыня.
— Стойте! Наказание есть, — тихо сказал Хонда, но все замолчали, внимая словам мудрейшего. — Такого страшного наказания вы не придумаете и за тысячу лет. Кара его — в нем самом. Пустите его, пусть он будет свободен!
Голос Кику становился все громче, а под конец слился с раздавшимся в зале громом, как бы подтверждавшим его слова. И никто не посмел возразить. Ларру развязали и отпустили, а он смеялся им, уходящим, вслед, и его хохот, тщеславный и граничащий с безумием, разрывал тишину, стоящую в зале.
Эмма, кажется, даже не дышала, все свое внимание перенеся на сцену. Игра казалась ей настолько мастерской, что неудобное положение перестало играть какую-либо роль: она все равно словно бы окунулась в этот волшебный мир, где жили герои постановки. Она с любовью вглядывалась в родные лица и отмечала, что в драмкружке появилось много талантливых новичков. Эм вспоминала последнюю постановку, что видела в «Кагами», — не менее достойную интерпретацию одного из рассказов Рэя Брэдбери — и невольно поддавалась ностальгии, попутно отчитывая себя за такие слишком взрослые мысли.
— И вот он стал жить, вольный, как птица, — снова заговорил Антонио, когда сцена опустела. — Он приходил в племя и похищал скот, девушек — всё, что хотел. В него стреляли, но стрелы не могли пронзить его тела, закрытого невидимым покровом высшей кары. И долго он, одинокий, так вился около людей, долго — не один десяток годов. Но вот однажды он вновь подошёл близко к людям… — под конец Тони чуть понизил голос, как бы обращая внимание зрителя на сцену.
Там же Геракл, безоружный, предстал перед людьми. Они кинулись на него, а он даже не шелохнулся, и тогда, догадавшись, что Ларра хочет умереть, они отступили, не желая облегчить участь тому, кто принес им столько страданий. Первым смеяться начал Хенрик, а остальные, подхватив его голос, вторили ему, чем заставили Геракла метаться по сцене в попытках сделать хоть что-то. Он пытался драться, но люди избегали атак, не нанося ему урона, попытался заколоть себя ножом — но тот сломался о его грудь, а камень, о который он бился головой, рассыпался в пыль.
— Он не может умереть! — радостно заключил Тим и, махнув рукой, увел людей за собой, оставляя Ларру в одиночестве.
Он лежал на полу, скорчившись, и немного подрагивал, а потом, когда рыдания прекратили душить горло, растянулся на спине, вытянув руку к небу, туда, откуда раздавались крики птиц. В глазах его плескалась пусть и не видимая зрителям, но отчетливо осязаемая ими тоска, бесконечная и почти не наигранная.