Чертов Феликс был прав: ему срочно нужна была разрядка. Он так и не смог помириться с Ваней — тот обижался, а Гил не видел своей вины, чтобы извиняться, так что они, конечно, жили вместе, перекидывались парой фраз в неделю, но в отношениях была такая напряженность, что любое электрическое поле позавидует. А Родерих намеренно избегал его и проводил все свободное время с Элизабет, чтобы предупредить любую возможность контакта с ней, будто не доверял своей супруге. Ко всему прочему, кроме этих троих, у него оставался только учитель физкультуры Людвиг Мюллер, с которым иногда можно было пропустить по пивку — но тот, кажется, нашел себе подружку или что-то вроде того, потому что все время был занят, ухаживал за собой, а в его блоке запахло нормальной едой. Гилберт остался совершенно один. Давление все возрастало, ведь каждый день он сталкивался с теми, перед кем в чем-то — не совсем понятно в чем — провинился, так что он готов был уже сорваться, наделать глупостей вроде истерики Ване с последующим сбором вещей и высокомерным уходом, громко хлопнув дверью. Но тут появился Феликс с этой его хитроумной улыбочкой и возбужденным блеском в глазах. Феликс, которому самому по необъяснимой причине тоже нужна была эта интимная встреча. Расслабиться, забыть, найти ответы… сейчас они снова были нужны друг другу.
Стоны наполнили прихожую, а затем и весь блок. Гилберт резко толкался в податливое тело Феликса и знать не хотел, когда тот успел так растянуть свою задницу. Ему было чертовски хорошо, он без зазрения совести кусал Феликса за плечи и шею, а тот еще больше прогибался и толкался навстречу, почти умоляя не останавливаться. В его глазах, когда он потянулся за поцелуем, можно было раствориться, там плескалась такая смесь боли и желания, что это невыносимо заводило, возбуждало, распаляло. Румянец, приоткрытые в стоне губки… Байльшмидт зарычал, ускоряясь, и Феликс ответил ему протяжным звонким стоном. Быстрые толчки, неконтролируемые вскрики, многострадальная дверь, хлипко трепещущая под напором животной страсти, редкие поцелуи, всхлипы и невнятные просьбы «еще» и «глубже». Почувствовав скорый финал, Гил замедлился, делая толчки еще сильнее и как можно полнее. Лукашевич отзывался на каждый дрожью во всем теле и хриплым вскриком, едва держался на ногах. Когда Гил вышел из него, Феликс понял все без слов, оборачиваясь и падая на колени, — и скоро семя забрызгало его лицо терпкими каплями.
***
— Кофе, сигареты? — заглянув к Феликсу в ванную комнату, предложил Гилберт, с удовольствием отмечая, что на бледной коже отчетливо видны следы недавнего безумия. — На уроки ты все равно уже опоздал.
— Чай, — сполоснув лицо ледяной водой, пробормотал Феликс, оглядывая помещение в поисках полотенца.
Гил кинул ему свое, снятое с шеи, и вернулся на кухню, разливать по чашкам горячий напиток. Лукашевич вытерся и взглянул на свое мокрое после душа отражение. Волосы потемнели на несколько тонов от воды и, конечно, уже не облепляли голову, как под прямыми струями, но все равно торчали не самым приятным образом. На шее и плечах осталось несколько засосов с кровоподтеками, губы краснющие, а глаза со все еще не сошедшей пленкой возбуждения — шальные, игриво-зеленые. Зато это реальные доказательства того, что у него действительно кто-то есть. Неважно, что случилось на самом деле, важно, что показалось остальным. Как старый фокус с птицей в клетке¹: на самом деле есть лишь два отдельных рисунка, никто не неволил бедное пернатое.
— Ну, и что же у нас стряслось? — Байльшмидт стоял, опершись о кухонный столик, и потягивал холодное пиво. — Великий я выслушаю тебя, так и быть.
— Тебе, типа, тотально поговорить не с кем? — прямо выдал Феликс, заставив Гилберта подавиться напитком.
— Ха! Я настолько велик, что мне не нужны разговоры! — храбрясь, неуверенно выдал тот.
— Типа, угадал, — хихикнул Феликс. — Ну, так что же у нас стряслось? — передразнил он.
— Иди ты! — отмахнулся Гилберт, переводя взгляд с соблазнительно устроившегося за столом Феликса на окно. — Я… с другом поссорился, — решив пока опустить часть про Ваню, как что-то слишком личное, поделился он.
— С другом? — чуть скептически хмыкнул Феликс. — Из-за чего?
— Да, с другом, — нахмурился Гил, едва заметно краснея: нет, подростком он, конечно, засматривался на Родериха, но сейчас? — Я подкатывал к его жене. Но ты сам видел — она красотка, как можно отдать такую девушку этому очкастому зануде?
— Видел? Это, типа, Элизабет, что ли? — Феликс направил взгляд вправо вверх, вспоминая. — Она замужем?
— Вот и у меня такая же реакция была, — кивнул Гил, — особенно на то, кто является ее муженьком, — он бросил на Лукашевича мимолетный взгляд и, смутившись, поспешил отвести его. — Родерих, можешь себе представить?
— И за что ему такое тотальное счастье?.. — Феликс задумчиво покрутил прядку волос на пальце. — И он твой друг, с которым ты поссорился? Эта пафосная задница?
— Вдвойне хреново, — Гилберт страдальчески закатил глаза.
— Ну, так и быть, кое-кто великий согласен тебе помочь, — ухмыльнувшись, Феликс прикрыл глаза, наслаждаясь моментами своего величия.
***
За десять минут до окончания уроков Феликс покинул пристанище Гилберта с довольной улыбочкой на лице. Он чувствовал себя как минимум Джимом Мориарти с его гениальными преступлениями, как максимум — одним из авторов сценария «Санта-Барбары». Убедить Гилберта в действенности метода, конечно, было трудновато, но он мастерски справился с этим препятствием приемом «хуже уже точно не будет» и вот теперь, напоенный чаем, накормленный холостяцкими бутербродами и крайне довольный собой, возвращался в школу, в один из немногих кабинетов, куда старался, по возможности, не заходить. Настроение с тех пор, как он покинул крышу, заметно поднялось: все-таки секс-терапия приносила свои плоды, да и предвкушение завтрашних событий тоже давало о себе знать. Энергия просила выхода и — получала!
Кабинет музыки встретил Феликса тишиной и статичным покоем: немые инструменты, стеллажи с пластинками, кассетами и дисками, какие-то книги, тетради, очень много разбросанных в беспорядке нот — новых, где на белых страницах поблескивала краска, и старых, с пожелтевшими и истрепавшимися от времени листами, — даже пыль, казалось, застыла в воздухе, боясь разрушить хрустальное безмолвие. Гилберт подсказал, что учитель Эдельштайн всегда заходит сюда перед уходом, музицируя в свое удовольствие. Элизабет в это время еще на работе, и у него есть чуть больше получаса, чтобы заниматься любимым делом, не беспокоясь о том, что ее могут совратить. У них было всего полчаса до того, как пунктуальный и педантичный Родерих покинул бы «Кагами», невзирая на обстоятельства.
Феликс присел на стул перед роялем спиной к инструменту. В детстве его попытались обучить музыке, но все закончилось, не успев начаться: терпения ему для кропотливой работы над собой и ежедневных многочасовых упражнений не хватило. Сейчас он даже немного жалел, что так быстро сдался: было бы неплохо поразить учителя Эдельштайна своими навыками, чтобы он точно сразу сдался. Появилась даже мысль попытаться поиграть по нотам — их он еще помнил, но воплотить задуманное ему, благо, помешали. Дверь так же бесшумно приоткрылась, пропуская Родериха внутрь, под довольный взгляд хитрых глаз. Он выглядел утомленным, но вдохновленным, словно бы одна мысль о том, что скоро он приступит к игре на любимом инструменте, его успокаивала. Неожиданного гостя Эдельштайн не замечал, но ровно до тех пор, пока не скинул на спинку стула неудобный пиджак.