— Здравствуйте, учитель Эдельштайн, — изобразив легкое смущение, поздоровался Феликс, вскакивая со стульчика. — Эм, ну, вы это… типа… Я, в общем, типа, ну… Ну, послушать хочу, вот. Тотально, ага.
— Оу, — Родерих польщено и весьма удивленно замер, глядя на Лукашевича сквозь стекла очков. — Что ж, думаю, ты можешь остаться, — наконец, решил он. — Только не шуми, ради всего святого.
— Спасибо, учитель Эдельштайн, — просиял Феликс, придвигая стул к роялю и внимательно наблюдая за тем, как Родерих готовится к игре.
Открыв инструмент, тот замер, положив руки на колени, с закрытыми глазами настраиваясь на игру. Затем, легко взмахнув руками, как будто робко положил их на клавиши. Еще раз приподнял, склоняясь над инструментом, и, вдохнув, начал играть. Пальцы запорхали по клавишам, сначала аккуратно, нежно, просящее, извлекая из инструмента чарующие звуки, затем резче, сильнее, наращивая громкость. Стих, словно переводя дух, — и снова осторожные прикосновения, мягко извлекающие из рояля душу. Музыка казалась странно знакомой, будто бы Феликс часто слышал ее раньше, не ушами — сердцем. Она проникала в самую глубь, заставляя кровь замирать в венах, играя струнами души, выдавливая все самое сокровенное. Родерих играл без нот — они не были ему нужны, музыка и так лилась из его сердца хорошо знакомым лирическим потоком. Что-то прекрасное, отдающее легкой грустью и смирением. Как беспокойный полет бабочки — легкий, местами резкий, стремящийся ввысь, но порхающий невесомо над цветами, плавно перелетающий с одного на другой. Феликс не замечал времени, растворяясь в мелодии. Она несла его все дальше от бренного мира, туда, откуда он так старательно убегал, она призывала открыть свои чувства, раскрыться и довериться полностью, как ветер на крыше. Только ветер просил умереть, а музыка — музыка исцеляла, одним своим мелодичным перезвоном, тонкими переливами нот с иногда вплетающимися в них резкими аккордами.
Когда Родерих закончил, в кабинете повисла звенящая тишина. Она хранила в себе память недавно сыгранной мелодии и сама сопереживала двоим людям, что не могли сказать ни слова. Они оба погрузились в себя, только один прислушивался к внутренним ощущениям, переживая сыгранное, а другой копался в себе, за столь непривычным занятием даже забыв о цели своего визита.
— Это Гайдн, — наконец, решил разрушить очарование молчания Эдельштайн.
— А? — Феликс отвлекся от мыслей, непонимающе глядя на Родериха.
— Франц Йозеф Гайдн, известный австрийский композитор, — повторил тот. — У него потрясающие сонаты. Ми минор одна из моих любимых… и самых известных.
— А-а-а, — протянул Феликс, задумчиво накручивая прядку светлых волос на палец. — У-учитель Эдельштайн! — запинаясь, он резко поднялся со своего места, теперь взирая на Родериха сверху вниз. — Это было просто потрясающе! — лгать не пришлось, Феликсу действительно понравилась игра. — Я еще никогда не испытывал ничего подобного от музыки, — голос стал тише, интимнее, а в глубине глаз мелькнули затаенные чувства. — Вы… Вы просто невероятны, — он посмотрел прямо вглубь Родериха, как будто вылавливая внутри самое потаенное, играя на этом.
— С-спасибо, — отводя взгляд, пробормотал Эдельштайн, краснея против воли и чувствуя странную тягу к Феликсу.
Лукашевич приблизился к нему, склоняясь и ловя губами судорожный вздох. Не в силах противиться притяжению Феликса, Родерих неуверенно приоткрыл губы, подаваясь навстречу. Углубляя робкий поцелуй, Феликс оперся на рояль, издавший неловкий всхлип от такой небрежности.
— Родерих, слушай, я тут подумал… — дверь приоткрылась, пропуская внутрь Гилберта. — Родерих? — он замер в проходе, широко раскрытыми глазами наблюдая за тем, как Эдельштайн, вздрогнув, разорвал поцелуй с Феликсом и обернулся, недоверчиво воззрившись на него. — И Феликс?..
— Это не то, что ты подумал, — поспешно встрепенулся Родерих, поднимаясь со стула.
— Да? — Гилберт, усмехнувшись, скептически приподнял бровь. — А что это? Он же совсем ребенок! — «ребенок» на это заявление растянулся в ироничной улыбочке и, бросив на Байльшмидта говорящий взгляд, поспешил скрыться за дверью.
— Куда?.. — учитель Эдельштайн дернулся было следом за Феликсом, но столкнулся с требовательным взглядом Гилберта. — Ты что-то хотел? — он твердо взглянул в глаза Гилу, быстро справляясь с удивлением.
Байльшмидт хмыкнул уважительно, отдавая дань его выдержке.
— Я хотел извиниться, — пробурчал он себе под нос. — Но, видимо, зашел не вовремя… — Гил уже развернулся, чтобы уйти, когда почувствовал, как что-то удерживает его за локоть.
— Могу я попросить тебя не распространяться о случившемся? — старательно отводя взгляд, попросил Родерих. — Это правда была случайность, Феликс… он сам подошел. Я не знаю, что на меня нашло и…
— Не оправдывайся, — отмахнулся Гилберт. — Великий я все понимаю. Мы же столько лет… дружили. Знаешь!
— И это были лучшие годы в моей жизни, — перебил его Эдельштайн.
— Что? — пришла пора Гилу удивляться и краснеть. — Так ты? Ну… Скучал по мне?
— Не то чтобы очень, — нахмурился Родерих. — Но мы можем снова общаться, если ты пообещаешь больше не соблазнять мою жену.
— А ты — не заглядываться на первоклассников, — рассмеялся Гил, хлопнув друга по плечу.
Извиняться оказалось гораздо проще, чем он думал. Никто и не собирался его упрекать, еще раз указывать на неправоту или унижать. То ли Феликс был прав, и неловкие ситуации помогают без лишних слов забыть все обиды, то ли давнюю дружбу не так-то легко разрушить — но они снова смеялись вместе. Так что, как бы то ни было, Феликса стоило поблагодарить. Хотя бы за то, что убедил не бояться, подтолкнул навстречу и предложил выход.
***
— Простудился? — с утра Торис, как всегда, ждал Феликса, любящего поспать подольше, на выходе из общежития.
— А? — тот недоуменно посмотрел на Лоринаитиса, сонно хлопая глазами. — Оу, ты, типа, об этом!.. — он наконец сообразил, что привлекло внимание Ториса — кремовый шарфик, небрежно наброшенный на шею. — Эм… Ну, да. Простудился, тотально! Кхе-кхе, — для убедительности Феликс даже покашлял.
Торис смерил его недоверчивым взглядом, неожиданно оказавшись непозволительно близко, и потянул за петлю шарфа, оголяя шею. Губы дрогнули, когда он заметил фиолетовые следы на чувствительной коже, но Торис быстро вернул самообладание. Мягко поправив шарф, он отступил от Феликса, избегая на него смотреть.
— Мог бы не притворяться, — прошептал он. — Это нормально, что ты нашел себе кого-то. Столько времени прошло.
— Ну, а как у тебя, типа, продвигается с Эдуардом? — начиная движение в сторону школы, поинтересовался Феликс, перебивая отчего-то тихий голос, после которого захотелось рассказать всю правду и который вовсе не принес долгожданного удовлетворения — только сосущее чувство отчаяния и ощущение пустоты внизу живота.
— Хах, так ты поэтому постоянно убегаешь? — рассмеялся Торис. — Мы просто друзья, Феликс. Просто друзья.
В голосе звенела обида. Лукашевич бросил на Ториса быстрый взгляд, ловя выражение смиренной грусти и отчаянную улыбку на милом лице. Сглотнув, Феликс поспешил отвернуться.
Сердце болезненно сжалось. Кажется, он снова все испортил.
__________
¹ Имеется в виду игрушка тауматроп, основанная на оптической иллюзии: при быстром вращении кружка с двумя рисунками, нанесенными с разных сторон, они воспринимаются как один.
========== Действие шестое. Явление V. Один шаг ==========
Явление V
Один шаг
Ошибки преследуют долго. Даже больше — они не отпускают всю жизнь. Единожды напортачив, обрекаешь себя на вечные воспоминания и мучаешься, сгораешь от стыда, боишься смотреть в глаза людям — словно бы все они, каждый, знают о том, что ты натворил. Иногда бывает так плохо, что боишься даже выйти на улицу, просто показаться кому-то на глаза. Переживаешь внутри, ни на секунду не выпуская содеянное из мыслей, варишься в собственном соку, а нервы все натягиваются и натягиваются, дрожа на пределе возможностей, и тяжело не сорваться на крик, тяжело самому не сознаться, просто случайно сболтнув во сне. Ошибка не отпускает ни на секунду, в твоих глазах она видится не просто мелкой бытовой неурядицей, конфузом, смущающей деталью прошлого, о которой лучше никому не знать, а самым настоящим преступлением. Чем-то настолько постыдным, что кажется, будто ты и не мог на подобное пойти.