Со временем все проходит. Возвращаешься к нормальной жизни, убеждая себя, что ничего страшного не случилось, начинаешь искренне смеяться над шутками друзей, отпускать колкости в адрес некоторых особенно притягательных субъектов. Забывается ошибка и не всплывает до тех пор, пока в одиночестве не натолкнешься на какую-нибудь мелкую деталь, совершенную ерунду вроде той же атмосферы или так же стоящей на столе кружки с недопитым чаем. А как вспоминается — так накатывает. И, кажется, еще сильнее в несколько раз: стыд душит сплошной волной, стальными тисками сдавливая грудь, самобичевание продолжается, пока силы не кончаются, пока не уходит момент. Все слабее с каждым разом. Пока воспоминания о случившемся не станут вызывать одну лишь грустную, полную сожаления улыбку. Как думаете, сколько времени обычно проходит до этого момента?
Говорят, ошибки забываются быстро. Мол, память спешит отложить в долгий ящик все самые неприятные моменты прошлого. Ну, действительно, переход от стадии постоянной ненависти к себе к редким ее приступам — процесс быстрый, а если проблема ну очень серьезная — мгновенный. Как ни крути, твой мозг тебя ценит, любит и не хочет стрессов, которых было бы не избежать при мгновенном анализе. Но как бы ты ни старался, осознание придет. Когда не ждешь его совсем, чистишь зубы в ванной, крутишься на стуле в офисе, протискиваешься в душный общественный транспорт, прыгаешь с парашютом, в конце концов. Но тебе обязательно придется пройти через это, принять ошибки, чтобы смириться с ними и извлечь урок. Нет урока — все повторится. Хотите ли вы совершить свои самые страшные неправильные поступки еще разок? Ну, или два? Чтобы лучше запомнить: повторение же, чтоб его, мать учения, разве не так?
А когда извлекаешь из неприятностей урок, даже как будто становится легче дышать. Понимаешь, что все это не зря, что ты не просто так годами изредка пропускал через себя токи воспоминаний. Что вот он — тот самый момент, когда эти ошибки тебе пригодились. Теперь ты больше не повторишь их, ты будешь беречь себя, потому что знаешь, каково это — разрываться на части, кричать, не слыша своего голоса, биться головой о стены в надежде, что хоть так сможешь избавиться от мыслей. А мысли… они никогда не уходят, они всегда рядом — только протяни руку, коснись, перебери, словно четки или старые бусы. Другое дело, когда эти бусы впиваются тебе в шею — но что еще им остается делать, если ты не изъявляешь желания познакомиться поближе? Мораль-то — вот она, разжевана и в рот положена, проглотить осталось. Пусть это и может быть очень, слишком горько.
Урок, который Хенрик Хансен извлек из той давешней антидепрессивной посиделки в баре, был прост, как табуретка. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что не прикасаться больше к алкоголю. Ни грамма спиртного, в некоторых дозах заводящего не хуже афродизиака. Больше ни любимого пивка по вечерам, ни регулярных походов в бар с Тони. Да и вообще, поменьше теперь пересекаться с Каррьедо. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово — все напоминает о произошедшем. А это не просто перепих на пьяную голову, это самая натуральная измена. Простить себе что-то подобное Хансен мог с трудом, поэтому просто подавлял мысли, в некоторые моменты радуясь, что не думает об этом каждую секунду своей жизни.
Вечером он сидел, ссутулившись, за столом, строча домашнюю работу так, что стол даже мелко потряхивало. На него вдруг неожиданно нашел приступ вдохновения, и захотелось вылить Тино, преподавателю обществоведения, все свои даже самые абсурдные мысли по поводу означенного вопроса. Очки на носу сбились, но Хенрику было все равно: склонившись над тетрадью ниже, он все прекрасно видел. В прогнозах грозились штормом, пугая страшными ледяными ливнями с градом и сильнейшим ветром, сносящими на своем пути все: линии электропередач, деревья, хлипкие крыши домов, машины — погодка, в общем-то, довольно необычная для декабря-месяца. Но небо было ясным — ни облачка. Рыжее холодное пламя на западе постепенно угасало, погружая город в сумерки, и прохлада замирала в воздухе, становясь почти осязаемой. Совершенно спокойно, умиротворенно, тихо. Как легкий сквозняк из склепа.
Хенрик бы не заметил, что Андресс появился в комнате — тот вошел тихо, не скрипнув дверью, не издав ни единого вздоха, — если бы не откинулся на спинку стула, разминая затекшие от долгой работы пальцы. Он покончил с обществоведением, поток мыслей иссяк, и навалилась усталость, подкрепленная досадой: снова Андресс даже не поздоровался! Хотелось хоть слово доброе услышать от него, но Йенсенн, игнорируя Хенрика, переодевался, закрывшись дверцей шкафа. Нещадно хрустнув пальцами, Хансен развернулся на стуле, встречая Андресса расслабленной улыбкой.
— Что-то ты сегодня быстро, — хмыкнул он. — Опять ничего ему не сказал?
— А ты что-то снова дома, — лениво огрызнулся Андресс. — Что, выпить не с кем?
— Значит, не сказал, — сам для себя отметил Хенрик, отворачиваясь, чтобы сдержать обиду: нет, ну ради кого он вообще старается?
Все время с тех пор как было совершено страшное преступление против невинного малыша-Йенсенна (о котором тот и не подозревал), он посвятил самосовершенствованию. Ночевал в их комнате каждый день, просыпался по будильнику, начал учиться готовить что-то, кроме вермишели быстрого приготовления, бросил пить и, следовательно, больше не буянил, не уходил вечерами по барам с друзьями, даже за учебу засел! Его оценки значительно улучшились, про поведение даже говорить не стоит — соседи были в восторге от перемен. И все ради того, чтобы этот неблагодарный увлеченный только своим дражайшим братиком Андресс на нем злость срывал?
— Значит, не с кем, — безразлично парировал тот, раскладывая на столе учебники и искоса глядя на Хенрика.
Хансен слишком резко бросил на стол учебник по истории, поморщившись от звука столкновения твердого переплета с поверхностью стола. Прозвучало, как щелчок хлыста в цирке. Открыв книгу на нужной странице, он, поправив очки, погрузился в чтение. История. История — это наука. Многие называют ее «наукой легкого поведения», ведь можно солгать о том, что было пару столетий назад, слишком обобщить, элементарно ошибиться. Но, как бы то ни было, без нее нельзя. История человечества — история войн. Войн и ошибок. Она рассказывает о том, что было давным-давно, помогая избежать в будущем повторения страшных событий. За историей не сухие факты — за ней живые люди, которые просто делали то, что делали, оставляя в ней свои следы. История — это время. Настолько масштабный его отрезок, что и представить трудно. Эпохи, тысячелетия, века!.. А вот у него времени — нет. Мысли сбивались, мешая изучать пятидесятые годы прошлого века, выдавливая на поверхность два слова: три месяца. У него осталось три месяца на то, чтобы заполучить Андресса, три ничтожных месяца против двадцати одного, что уже прошли, против тысячелетий истории! Злость накатила с такой силой, что кончик страницы, зажатый между пальцами, затрещал, отрываясь от листа. Ударив кулаками по столу, Хенрик впечатался в него лбом, благо, на том месте все еще лежал учебник. «Никаких шансов, никаких шансов, никаких, просто ни единого. Момент упущен, все пропало, все, ради чего жил и старался. Какие действия ни предпринимай — все будет по-старому, ситуация не изменится, как раньше не менялась».
— Ты в порядке? — голос тихий и немного — где-то в глубине, совсем незаметно — взволнованный.
Йенсенн действительно беспокоился о Хенрике: тот совершенно переменился, стал сам не свой. Исчез какой-то особый задор, который пусть и слабо, но привлекал к нему. Будто случилось что-то такое, непоправимое, в чем виноват только он, Хенрик, и только он от этого и страдал, не в силах разделить с кем-то боль. Это немного пугало Андресса, он видел часть своей вины в таких радикальных переменах: ведь он ответил тогда на этот проклятый поцелуй, дал надежду, которую потом безжалостно топтал, в бессмысленном стремлении изменить прошлое. Он жалел, что все получилось именно так, он прикипел к Хенрику, привык всегда видеть того рядом, сам шутит, сам смеется, пьет свое пиво литрами, забивает на учебу и болеет театром, иногда разыгрывая перед ним небольшие инсценировки в лицах. Тому Хансену Андресс доверял: он был искренний и настоящий. Не в привычках у Андресса было показывать свои чувства каждому встречному, но Хенрик все-таки заслужил доверие, доказал, что достоин откровенности. И вот теперь он ведет себя так, будто в него демон вселился и стремится власть над телом получить: сдерживается, одевается прилично, мало говорит.