Если искренняя, настоящая нежность появилась в отношениях, если она не сгорела, не расплавилась от жаркой страсти, именно она останется до самого конца, до самой смерти. Да, у нежности слабый вкус, такой незаметный, неуловимый, что за всеми этими горьковатыми обидами, кислыми разочарованиями, острыми страстями ее можно и не заметить, но он, в отличие от остальных, не угасает. Ведь если ничего не разжигалось, то нечему и гаснуть, верно? Ее не замечают, ею пренебрегают во имя жарких чувств, соблазн сгореть в которых слишком велик, но она стойко держится, такая хрупкая и тонкая, прозрачная, едва заметная подрагивающей дымкой, но при этом всепоглощающая, всеобъемлющая, одна — для всех.
Нежность — спутник любви. Так говорит какой-то то ли справочник, то ли словарь, и раз уж даже сухая научная литература способна на столь высокопарные высказывания в адрес прекрасного чувства, возможно, оно действительно достойно таких слов? Но много ли внимания уделяется нежности? Сосредоточенность на любви, страсти, на прикосновениях, дарящих наслаждение, на иссушающих поцелуях, учащенном сердцебиении и сбитом дыхании. Это быстро. Мимолетно. Сиюминутно. Нежность требует терпения и выдержки, ей нужно многое, чтобы расцвести, показать себя во всей красе. Она — как знающая себе цену знатная дама — не любит спешки и полностью демонстрирует свое обнаженное великолепие только тогда, когда к ней действительно готовы, чтобы встреча была на высшем уровне.
Ей нужно время, чтобы из робкого ростка превратиться в сильное, крепкое дерево, способное поддержать чувства даже в те дни, когда все остальные отвернутся, когда от пыла останутся лишь тлеющие угольки, когда от интереса останется только острое разочарование, когда даже влечение вдруг пропадет, оставляя странную пустоту там, где обычно тянуло и было жарко. И это прекрасное дерево сможет уничтожить только самый сильный ураган разочарования, только самый острый топор измены, только самый сильный яд лжи. Она основывается на доверии, на взаимном притяжении, на желании быть ближе и не допустить причинения любимому хоть малой толики боли — стоит только подорвать эти чувства, и нежность уйдет, спрячется, скроется в тени. Ведь никто не дарит предателям улыбки, до краев наполненные искренней нежностью, никто не позволяет себе заснуть на коленях у того, кому не может доверять.
И бывает временами — накатит: хочется чего-то такого, особенного, но понять, чего именно, никак не получается. А потом приходит понимание: хотелось-то всего-навсего простой человеческой нежности, чтобы показывали, как ты нужен, как тебя страшно потерять. И обида в груди — потому что нет ее рядом, нежности этой. В мире спешки и движения у людей нет времени взращивать в себе трепетные чувства, нет желания хоть на минутку остановиться и проникнуться тем, что рядом — не появилось вмиг, а всегда было, — нежностью. И когда сталкиваешься с ней лицом к лицу, понимаешь, что все до этой встречи было напрасным, что ты, в общем-то, ничтожество, что зависть сейчас дыру в груди проест.
Их отношения были пропитаны нежностью с самого начала. Сперва робкой, не уверенной, что ее приняли вот так сразу, опасающейся оказаться сломанной — в прикосновении руки к руке. Большой сухой горячей ладони — к той, что поменьше, почти ледяной. Затем — более уверенной, раскрепощенной, но все еще недоверчивой — в переменчивых порывах прижаться покрепче и робких мазках сухими губами по щеке. Приподняться на носочках, быстро прикоснуться и отвернуться скорее, скрывая румянец на щеках, потому что это нечто выше допустимой близости. Как итог — чувство, выросшее сильным, всеобъемлющим и основополагающим. Выраженная в безоговорочном доверии — таком, что если один с крыши попросит спрыгнуть, второй будет знать: так надо — настоящая зрелая нежность.
Скучно? Сухо? Старо? Не подходит подросткам, только и ищущим новых приключений на то самое место? Значит, нежность пока обходила вас стороной, ведь она, в отличие от остальных, не подавляет все, что к ней не относится. Звонкий смех, горячее счастье, романтические ночи наедине, пылкие поцелуи, игры, пробуждающие азарт, те же обиды, болезненные и горькие, пугающее непонимание, жгучее равнодушие и странное отторжение временами, когда хочется просто побыть одному, чтобы не беспокоили, чтобы не видеть. В ней есть все, потому что она — лишь фон, задний план, то, что соединяет картинку и не позволяет рассыпаться на отдельные кусочки. Часто ли вы обращаете внимание на то, как прорисованы листики на дереве где-то вдалеке, если прямо перед глазами — яркая отчетливая картинка?
Они никогда и не скучали в этой своей нежности, просто потому что им обоим так было проще: легче найти общий язык, когда не нужно говорить ни слова — достаточно просто сидеть рядом, слушая родное чужое дыхание, легче открыться и подарить всего себя, не раздвигая ног, а лишь глядя в глаза и засыпая на теплом крепком плече. Характер такой — спокойный, крайне уравновешенный, статичный, а у одного еще и безумно впечатлительный.
Этакая красивая картинка, слегка меняющаяся со временем. Полная концентрация на чувствах. И почти невозможная близость, полное родство душ — так что и говорить, на самом деле, ничего не надо, если, конечно, дело не доходит до просьбы что-то объяснить. Как, например, сегодня.
Геракл Карпуси знал японский довольно неплохо. Он старательно изучал этот коварный язык, открывая для себя все новые и новые иероглифы, способы выражения эмоций и чувств. Это как будто сближало его с Кику, делало еще немного роднее, понятнее, а понять загадочную душу Хонды ему хотелось — так, чтобы до конца, на всю глубину, до дна. Так и выходило, что знать-то он его, конечно, знал, но вот ради сближения с Кику старался узнать еще лучше, чтобы продемонстрировать свои умения, вызывая на обычно спокойном лице умиленно-ласковую улыбку, от которой внутри разливалось что-то теплое. И делал это Геракл самым простым из всех доступных способов: просил Кику рассказать ему что-нибудь новое или объяснить материал, который рассказывали им на уроках в «Кагами».
Хонда прекрасно знал об этой уловке Геракла — да тот и не стремился что-то скрывать от него — и все равно каждый раз смущался, когда слышал из уст Карпуси: «Позанимаешься со мной сегодня?» Воображение дописывало в конец предложения совсем не «японским», и от этого Кику каждый раз мысленно корил себя за прошлое увлечение хентаем, чувствуя, что он конченый извращенец, тогда как Геракл не позволял себе ни малейшей пошлости. Только иногда разгуливал по блоку в одних шортах, демонстрируя прекрасное тело, которым Хонда, к стыду своему, хотел не только восхищаться. Но это же ничего, Геракл вовсе не преследовал эротических (а то и порнографических) целей… Не преследовал же?
— Вот так, правильно? — Геракл показал выполненное в тетради упражнение Кику, и тот вздрогнул, отрываясь от разглядывания его загорелого торса и тут же смущаясь своей реакции.
Он взял у Карпуси тетрадь, чтобы проверить выполнение задания, и невольно их пальцы соприкоснулись, отчего Кику поспешил скорее одернуть руку. По коже побежали мурашки. Он чувствовал себя маленькой девочкой, случайно оставшейся наедине с предметом своего полугодового вожделения, когда замечал подобные реакции тела на Геракла. Особенно учитывая, что все это у них, в общем-то, уже было, и почему каждый раз становится чем-то особенным, Хонда понять не мог. Ни с Йонг Су, ни с Яо, ни, тем более, с девушками он такого не испытывал.
Взгляд глубоких черных глаз пробежался по ровным строчкам иероглифов, и Кику в очередной раз убедился, что Геракл допускает ошибки нарочно, просто чтобы еще немного посидеть вот так с ним рядом, наслаждаясь пристальным вниманием и, главное, уединением. Нет, сосед у Карпуси, конечно, был, но он постоянно где-то зависал до поздней ночи, а то и до утра, давая Кику и Гераклу достаточно времени побыть только вдвоем.