— Подумай еще немного над вторым, четвертым и седьмым предложениями, — возвращая тетрадь Гераклу, с легкой ироничной улыбкой в голосе посоветовал Хонда.
Снова как бы случайное касание, и теперь уже улыбка со стороны Геракла, задержавшего ладонь чуть дольше, чем требовалось. Ему интересно было наблюдать за Кику: как тот радуется, как злится, как расстраивается и как восхищается. Раньше он считал его настолько спокойным и уравновешенным, что ни одна эмоция не способна отразиться на его лице, а теперь сам с удивлением обнаруживал, насколько многогранной может быть мимика Кику: совсем немного изогнулись брови — удивление, дрогнули губы — искренняя, а не вежливая, по обыкновению, улыбка, странно блеснули глаза — заинтересованность. Смущать его своими взглядами и «европейским», как выражался сам Хонда, поведением почти вошло в привычку, и странным казалось не увидеть легкого румянца на щеках Кику хотя бы раз за день.
Конечно, он знал, как правильно выполнить эти дурацкие упражнения: детский сад и то решает более трудные языковые задачи, что говорить о человеке, изучавшем этот язык с детства, даже до решения поступать в «Кагами». Но ведь эта игра нравилась им обоим — почему бы ее не продолжить?
— Вот так? — в этот раз он даже не подал Кику тетрадь, и тот сам приблизился к Гераклу, чтобы увидеть — и в этом он не сомневался — абсолютно верно решенные задания.
Как и ожидал Кику, Геракл исправил ошибки. Он улыбнулся и, потрепав его по волосам, хотел вернуться на свое место, когда Карпуси теплой рукой перехватил изящное запястье. Трепет в груди — и сердце невольно заколотилось чаще, а к щекам подступил румянец. Одно прикосновение, один уверенный жест — а в груди ураган, и так не хочется, чтобы Геракл отпускал. И он не обманул ожиданий, вместо того притягивая руку Кику к своему лицу, опалил кожу дыханием и почти невесомо, так легко, как только мог, прикоснулся к ней губами.
Тепло, нежность, любовь, восторг — все смешалось в груди, и хотелось только остановить этот миг, чтобы крепче запомнить эти чувства, чтобы впитать их в себя без остатка, чтобы насладиться ими до упоения. Невозможно? С кем-то другим — да, но Геракл на то и особенный, чтобы мечты воплощать в реальность. Чувство, что грело изнутри так неуловимо, так сладко и тонко, тянуло низ живота, а кончики пальцев невольно онемели на руках и подогнулись — на ногах. Так странно, так привычно, так близко и так непередаваемо хорошо, что Кику позволил себе порывистый вдох, когда вспомнил, как дышать.
Ему хорошо, ему спокойно, ему хочется быть здесь и сейчас, с Гераклом, чувствовать его слегка потрескавшиеся от морозов губы на шершавой, загрубевшей все по той же причине коже, осязать его дыхание, такое горячее, но такое мягкое, как ни у кого другого, и ни за что не отпускать свою руку из загорелых пальцев. Потому что для счастья больше ничего и не нужно — прикосновения того, кого любишь всем сердцем, и его любовь — на коже, как прямое доказательство реальности происходящего. Несколько мгновений, которые Геракл удерживал ладонь Хонды у своих губ, показались вечностью, которую они прожили вместе.
Новые прикосновения — новая жизнь. Геракл потянул Кику на себя за руку, заставляя склониться ниже, так, что кончики его волос защекотали нос Хонды, отчего он, чуть наморщившись, тихо фыркнул. Карпуси шире растянул губы в улыбке: в груди расплывалось умиление, восхищение, от которого сердце невольно замирало, и хорошо знакомое им обоим чувство близости, такой нерушимой, вечной, словно она была всегда, но лишь сейчас, когда ее обнаружили, когда показали, что она нужна, важна, значима, лишь сейчас она решила показаться. Кику растерялся — пусть он и понимал примерно, что последует дальше, но все равно смотрел на Геракла с легким укором и смятением. Улыбка, удивление — и Геракл, прикрыв глаза, потянулся своими губами к чужим. Легкость, смущение — а Кику, вздрогнув, начал мягко отвечать на поцелуй, лаская теплые губы.
Никаких мыслей, только буря чувств, только желание сделать приятнее друг другу. Не так, как это происходит в привычном понимании: когда влюбленные, целуясь все более жарко, раскрепощено и страстно, подключают языки, соприкасаясь ими в пылком танце, спускаются на шею, плечи, уши друг друга, возбуждая, распаляя, вызывая желание идти все дальше и дальше, желание, за которым следует акт великой любви, полное единение душ и тел. Совершенно иначе: мягко, поверхностно, так томяще-сладко, когда достаточно одних только губ на губах, и уже это — высшая форма наслаждения, приносящая теплое удовольствие.
Геракл оторвался от Кику лишь на несколько мгновений, чтобы отпустить его руку и прикоснуться к лицу — только кончиками пальцев, так легко, так мягко, как только вообще это возможно. Кику закрыл глаза, невольно потянувшись за ласковым прикосновением на щеке, желая немного усилить контакт, почувствовать Карпуси рядом немного дольше, немного крепче. Его губы снова поймали в горячий плен, и Кику полностью растворился в ощущениях, отдаваясь в этом детском, трепетном поцелуе без остатка, показывая всю свою любовь, всю нежность, все сердечные чувства, что разрывали грудь.
Геракл встал, но Хонда заметил это только потому, что теперь приходилось не наклоняться, а чуть задирать голову, привставая на носочки, чтобы не разорвать этот удивительный, переполненный искренностью поцелуй. То, что Геракл встал, отложилось просто так, как неизменный факт, вроде шума в соседних комнатах или постепенно темнеющего неба за окном. Связать его с тем, что спустя какое-то время они оба приземлились на кровать, вышло далеко не сразу: просто не хотелось думать и анализировать, хотелось чувствовать тепло чужого тела рядом, его руки, мягко прижимающие к себе, и, конечно, его губы, растворяющие в поцелуе.
Теперь Карпуси нависал над Кику, но тот совсем не возражал, раскрывшись под ним, отвечая даже жарко, нетерпеливо, по-прежнему не размыкая век и краснея. Желание отдавать, принимать в себя все, растворяться без остатка, чувствуя лишь его прикосновения, его дыхание, приносить ему удовольствие, делать все, только бы ему было хорошо, лишь бы он был счастлив, легко побороло стыдливость и неуверенность. Кику хотел чувствовать такое единство, и именно это стремление заставляло его так остро реагировать на все предыдущие прикосновения Геракла, именно оно грело низ живота, приятно тянуло в паху и туманило разум. Просто снова стать одним целым, даже если это какой-то краткий миг.
Он робко прикоснулся руками к груди Геракла, провел пальцами вниз, к прессу, замечая, как напрягся тот от его прикосновений, насколько мягче стал поцелуй, скользнул обеими руками на бока, как бы подчеркивая стройность, а затем притянул к себе, остановив ладони на горячей спине, чтобы чувствовать этот жар и биение сердца где-то в клетке ребер. Геракл, притормозив от неожиданного напора со стороны Хонды, с новой страстью вернулся к поцелую, ненавязчиво углубляя его. Провел языком по нижней губе, толкнулся внутрь, и когда Кику приоткрыл рот, позволяя, заполнил его собой. Мысли путались, и оторваться сейчас друг от друга казалось чем-то физически невозможным, как перестать дышать или умышленно остановить ежедневный размеренный бег собственного сердца.
Поцелуй затягивал в свой водоворот: мягкие соприкосновения языков, приятные поглаживания, от которых немели пальцы, легкие безболезненные укусы, распалявшие желание в груди — без этого было холодно и пусто, хотелось еще ближе, еще больше. Кику не замечал, как сильно впивался пальцами в спину Геракла, когда тот как бы случайно задевал чувствительные точки на его теле, и как судорожно гладил его спину, заставляя возбужденно прогибаться и тереться пахом о ширинку, когда Хонда страстно впивался в податливые губы, в чуть приоткрытый горячий рот. И в этом невинном пылу — еще одна жизнь. Но и ее уже мало, хочется чего-то большего, сильного, объемного.