И тогда пуговицы на белой рубашке незаметно так начали расстегиваться. Одна за другой, сверху вниз. Освободить горло от тугой первой, дальше — грудь, чтобы можно было провести по ней ладонью, наслаждаясь ощущением взволнованного учащенного сердцебиения, навсегда запечатлеть в памяти то мгновенье, когда Хонда задержал дыхание, оттого что грубоватые пальцы задели нежный сосок. После — живот: погладить, поцеловать, предвкушая, спускаясь все ниже и ниже к паху, где замереть, дразня, языком мимолетно скользнув за поясом.
Перемежая нежные поглаживания и мягкие поцелуи, Геракл вернулся к губам Кику, сладко втягивая их, приятно посасывая и лаская языком. Свободной рукой он пытался расправиться с ремнем брюк Хонды, крепко прижимаясь своим торсом к его обнаженной груди, остро ощущая возбуждение и желание — обоюдное, как будто одно на двоих.
Мяу.
Оба вздрогнули и замерли, оторвавшись друг от друга и попытавшись сконцентрировать взгляд на неожиданном источнике звука. Кот. Большой, упитанный, пушистый. Он сидел на кровати соседа, внимательно глядя своими большими умными желто-зелеными глазами на двух полуобнаженных парней. Кику бы поклялся: этот чертов комок серо-белой шерсти пакостно улыбался, если бы только не знал, что коты не способны на улыбку в силу физиологии. Чуть меньше двух лет назад, когда их отношения только начали развиваться, кот был еще ничего не сведущим в жизни блохастым голодранцем без роду и племени, случайно забредшим на территорию «Кагами». Его худобу скрывал толстый слой колтунов, которые так любят образовываться на длинной шерсти, глаза постоянно слезились, а на внутренней стенке ушей был черный налет. Глисты, блохи, какое-то заболевание полости рта. Но Геракл, кажется, с первого взгляда полюбил пушистое создание, поэтому твердо решил заполучить все необходимые справки для проживания кота на территории колледжа.
И вот теперь этот откормленный котище с густой блестящей шерстью решил отплатить им за проявленное терпение, добродушие и заботу, прервав их в самый волнующий момент единения. Его «мяу» сравнимо было только с ушатом холодной воды, вылитой на обоих. Кику покраснел, спешно сжимая рубашку на груди и силясь прикрыть срам, Карпуси резко — даже слишком, ибо из-за этого у него голова закружилась — сел. Комок меха, конечно, был котом, но заниматься любовью под чьим-то сосредоточенным взглядом — это…
— Гомер, — Геракл посмотрел на кота с укором, а Кику лишний раз мысленно приложил ладонь к лицу: пора бы привыкнуть, наверное, за такое время к этому имени, но он все никак не мог с собой справиться.
Они долго выбирали ему имя, хотя Геракл, кажется, придумал это почти сразу. Кот до самого лета ходил просто «Котом» — это было даже мило и забавно и нравилось лаконичному Хонде, но потом Карпуси уперся, что-де у всех должно быть имя — пора бы и с этим определиться. Кику сразу отверг все японские слова и клички, они казались слишком обычными для такого яркого зверя, как их питомец, ну, а Геракл, в свою очередь, отказался от стандартного предложения выбрать имя из греческого пантеона или, того хуже, назвать кота чем-то вроде Мурзика. Дошло бы и до ссоры, они даже говорили на повышенных тонах, если бы тот же Гомер не попросился на кухню — там у него стояла своя миска, регулярно наполняемая едой всеми соседями по блоку, влюбленными в пушистое животное. Переглянувшись и решив пока заключить перемирие, оставив кота Котом, Кику и Геракл отправились за ним следом, чтобы проверить достаточно ли у Кота еды и воды.
А потом Геракл сказал: «Гомер». Кот повернулся, смерил его внимательным взглядом и благодушно махнул пушистым серым хвостом, мол, ну ладно, разрешаю так ко мне обращаться, раз уж ничего более достойного вы, глупые орущие друг на друга смертные, придумать не смогли. «Это древнегреческий поэт, — зачем-то пояснил Карпуси. — В детстве мама часто читала мне его». Мама Геракла ушла, едва тот окреп и встал на ноги: она серьезно болела и, как та же кошка, ушла умирать подальше от дома, чтобы сын не видел ее страданий. Просто однажды ночью исчезла, и он никогда больше о ней не слышал: отец не распространялся особо, как будто «мамы» никогда не существовало, а других близких людей у нее и не было. Лишь долгое время спустя папа рассказал Гераклу всю правду, но простить ее до конца Карпуси так и не смог. Почему-то упоминание о ней в тот момент сильно смутило Хонду, так что он лишь кивнул, повторив почти шепотом имя кота: «Гомер».
Ну а когда спустя полгода кот заметно располнел и приобрел внушительных размеров брюшко, помимо древнегреческого Гомера он стал еще и Симпсоном из небезызвестного мультсериала. Это было действительно забавно: понимать, что с имечком они не прогадали, хотя о втором знаменитом его носителе в тот момент даже не думали. Правда вот, называть кота Гомером казалось Кику чем-то воистину странным, несмотря на то, что других несчастных кошек некоторые люди называли прозвищами и пострашнее.
— Я же кормил тебя полчаса назад, — подосадовал Карпуси, все же поднимаясь с кровати, чтобы выпустить кота на кухню.
Тот, лениво зевнув, величественно спрыгнул с кровати, жалобно скрипнувшей от такой нагрузки, и царской походкой вразвалочку поплыл к двери, странно косясь то на Кику, то на Геракла, как бы говоря обоим: «Ай-ай-ай, хоть бы кота постыдились, грязные извращенцы». Когда зверь, аристократично вильнув задом, полностью, что при его комплекции было трудновообразимо, скрылся в коридоре, просочившись сквозь открытую щель, Геракл позволил себе громко хлопнуть дверью, чтобы показать, как он недоволен поведением любимца. Хонда, уже застегнувший рубашку и теперь пытающийся успокоить отчаянно рвущееся на волю сердце, издал слабый смешок. Одного взгляда на него Гераклу хватило, чтобы тоже мгновенно растянуться в улыбке, привалившись спиной к двери.
Приложив руку к губам, Кику все-таки рассмеялся от абсурдности произошедшего, и Карпуси последовал за ним, устраиваясь рядом на кровати, откинувшись назад и опершись позади себя руками. Отсмеявшись, он поймал на себе теплый взгляд глубоких черных глаз, которые в этом освещении казались практически бездонными. На губах Кику играла мягкая счастливая улыбка, а на щеках — легкий румянец, такой любимый и родной, что Геракл, не удержавшись, потянулся, чтобы коснуться его рукой. В глазах Хонды мелькнули согревающие огоньки нежности, и он накрыл ладонь Геракла своей рукой, прижимая крепче, прикрывая глаза и полностью превращаясь в ощущения. Хорошо. Нерушимо хорошо, так, что ничто не сломает и не разрушит: что бы он ни рассказал о своем прошлом, что бы сам Карпуси ни рассказал — они будут вместе, смогут все принять и простить. Может, пора?
Кику открыл было рот, чтобы начать разговор, но Геракл, убрав ладонь от лица, перевернулся, устраиваясь на его коленях, и захватил кисть его руки в плен своих горячий прикосновений. Невольно Кику второй рукой зарылся в густые волосы цвета молочного шоколада, чуть отливающие рыжиной, и мысленно сравнил Геракла с котом, таким же сонным и ленивым, как Гомер, точно так же ищущим ласки и внимания у тех, кто ему дорог.
Такой момент не хотелось рушить пустыми словами. Сказать, конечно, хотелось много важного, но ничего: если все действительно так хорошо, как кажется — мир подождет. А это хрупкое мгновение, отдающее нежной сладостью, в тишине и полном единении — прекрасно. Почему бы не попросить его остановиться?
========== Действие седьмое. Явление III. Принципы на алтаре чувств ==========
Явление III
Принципы на алтаре чувств
— Быстрее!
— Я… — дыхание шумно вырвалось из горла, прерывая Феличиано. — Я не могу…
— Давай, — Людвиг с укором взглянул на него, тяжело дыша. — Еще немного!..
— Н-но… — тот хотел было возразить.
— Еще! — резко прервал его Мюллер, заставив Феличиано закусить губу и зажмуриться, сдерживая подступающие к глазам слезы.
— Пожалуйста… — всхлипнул Варгас, все-таки ускоряясь.
— Да! Да, вот так! — губы Людвига дрогнули в улыбке, но тут же снова были плотно сжаты. — Работай руками! — Феличиано послушно выполнил указание, не говоря ни слова. — Отлично. Молодец. Еще чуть-чуть!.. — Людвиг напрягся, замерев перед финалом.
— Л-людвиг! — задыхаясь, Феличиано повис на нем, опаляя частыми прерывистыми вдохами его крепкую шею.