— Нельзя, Феликс, — разочарованно произнес он, не желая отпускать Лукашевича.
— О чем ты? — пролепетал тот, пытаясь заглянуть Гилу в глаза.
— Иван… он знает о нас, — старательно отводя взгляд, ответил тот. — Я не знаю, откуда, но он в курсе всего. И он…
— Поэтому он тебя, типа?.. — Феликс все-таки коснулся того места, где, как он помнил, у Гилберта был свежий синяк.
— Нет, на то были другие причины, — Гилберт поморщился, вспоминая каждую их ссору, начиная с той, первой, и заканчивая утренней — Ивану не понравилось, что Гилберт слишком много времени проводит в душе.
— Гил, — протянул Феликс, приподнимаясь на носочки и прижимаясь губами к его губам.
Байльшмидт ответил — не мог не ответить. Феликс был таким мягким и теплым в его руках, он принимал все, что Гилберт ему давал, он искренне беспокоился и так же искренне желал встречи. Он был тем, чего не хватало Гилу все это время, целовать его больше не казалось неправильным — это было естественно, как раньше было естественным засыпать в объятиях Вани. Воспоминания больно резанули по сердцу, и Байльшмидт разорвал поцелуй.
— Нельзя, Феликс, — он покачал головой, наконец, найдя в себе силы посмотреть в летние глаза мальчишки. — Он очень ревнивый и знает все. Я не хочу… — «чтобы он что-то сделал с тобой».
Сказать вслух сил не хватило. Он отчетливо видел разочарование, скользнувшее в глазах Феликса, но оно быстро сменилось пониманием и состраданием. Или ему только показалось? В конце концов, Лукашевич пришел к нему с единственной целью и всегда хотел только одного — без каких-либо обязательств.
— Хорошо, — кивнул Феликс. — Ты ведь, типа, любишь его, так, Гилберт? — он смотрел очень внимательно и светло, как будто совсем не сердился и не обижался, хотя в глубине души чувствовал себя ужасно скверно.
Он хотел скорее сбежать, ему было стыдно и неловко за свое появление, но так же Феликс видел, что Гилберту сейчас нужна дружеская поддержка. Он видел, что ему очень плохо, и не с кем поделиться этим. Раньше он никогда бы не остался, он бы сбежал, наплевав на все, но не теперь.
А Гилберт не знал, как ответить на прозвучавший вопрос. Любил ли он Брагинского, своего Ваню, того, кто, как обещал Иван, никогда не вернется, пока он, Гилберт, рядом? Конечно, он все еще с горечью вспоминал проведенные вместе минуты, его сердце сжималось при мысли о том, что было тогда. Но сейчас ничего этого не осталось. И хотя стало легче дышать, хотя где-то вдалеке забрезжил свет, после того, как он отпустил эти воспоминания, ему стало только больнее.
— Я не знаю, — наконец, выдал он.
— Пошли, — заметив удивление в глазах Гила, Феликс тут же пояснил. — Ну, угостишь своим чаем, как, типа, хотел, расскажешь обо всем, ага. Я что-нибудь придумаю. Хотя взрослому мужику типа тебя должно быть стыдно просить совета у второклассника, вот!
— Не зазнавайся, мелочь! — задиристо улыбнулся Гилберт, чувствуя странную нежность по отношению к вышагивающей впереди «мелочи».
Он поставил чайник, расставил чашки на столе, выложил печенье в вазочку: как-то скрывать, что Феликс заходил сегодня, от Ивана он не собирался — тот бы все равно узнал, и лучше от этого точно бы не стало.
Когда вода вскипела, Гил разлил по чашкам ароматный напиток и уселся напротив Лукашевича. Тот осторожно отпил горячий чай, даже не взглянув в сторону печенья, и внимательно уставился на Гилберта, ожидая, пока тот начнет говорить. Торопить его он не хотел, но настойчивым взглядом сверлить не прекращал.
— У него эти заскоки давно начались, — наконец начал Байльшмидт. — Сначала приступами, потом все чаще и чаще. Я еще надеялся сначала, что он вернется, что все снова станет нормально… — Гилберт отпил из кружки. — И все вернулось на какое-то время! Но Ване было очень сложно сдерживать его. Свое… альтер-эго, наверное, я не очень разбираюсь во всем этом, — Гил дернул плечами и поморщился. — Он очень мало спал, стал раздражительным, невнимательным… и мы поссорились. Тогда как раз появился ты, — он поднял взгляд на Феликса, чтобы посмотреть на его реакцию, но тот сидел с непроницаемым лицом и смотрел куда-то в сторону. — А вскоре после этого его темная сторона вновь взяла контроль над телом. Он откуда-то узнал о тебе, хотя никто, кроме нас двоих, об этом не знает, он знал о Лиз, знал обо всем. И безумно ревновал, ненавидел меня за все эти измены, — Байльшмидт вздохнул, одним глотком допив свой чай. — Он сказал, что мой Ваня тоже знал обо всем, что он подавлял в себе все негативные чувства, чтобы не ранить меня… и что именно из-за этого он теперь никогда не вернется. Феликс, — только после этого Лукашевич поднял взгляд на Гилберта. — Я правда любил моего Ваню, но дело в том, что того Вани больше нет.
— И это, типа, твоя вина, — жестко продолжил Феликс таким голосом, который не допускал возражений. — Ты был слишком эгоистичен, не ценил того, что он, типа, делал для тебя, изменял ему, когда должен был каждую, типа, свободную минуту быть рядом и помогать ему, типа, прийти в себя, ага. Любил ли ты его вообще, если вел себя настолько, типа, как придурок, а, Гилберт?
— Хэй, ты вообще кем себя возомнил? — наконец, вернув себе дар речи, возразил Гил. — Мне, как бы, тоже было нелегко пережить такое! Я не железный, черт побери, мне нужна была разрядка, а не бесконечное насилие!
— Ты не сделал ни шага ему навстречу, ага, — покачал головой Феликс. — Брось, бесполезно сейчас цепляться за него. Беги, Гилберт, беги, пока можешь, пока он не искалечил тебя так же, как ты искалечил его.
— Это ты беги, сопля, пока я не вышвырнул тебя отсюда, — огрызнулся Байльшмидт, чувствуя, что в груди что-то болезненно сжимается от этих слов.
Феликс молча поднялся со своего места, молча покинул кухню и так же молча ушел к себе, оставив Гилберта в тишине, наедине с его мыслями. Обиднее всего было то, что мальчишка говорил чистую правду. Гил знал об этом, знал, что сам виноват во всех своих бедах, но почему-то снова и снова наступал на те же грабли. Сначала Ваня, теперь Феликс — их обоих он обидел своим эгоизмом. Мысль о том, что Лукашевич больше не придет к нему, оказалась более болезненной, чем он ожидал.
Домой Феликс не вернулся. Он пошел в парк на территории колледжа, где обычно отдыхали учащиеся. Но сейчас шел дождь, все предпочитали отсиживаться в комнатах, и парк пустовал, давая Феликсу то, что было ему нужно — покой и прохладу. Его щеки горели, его грудь жгло, ему было достаточно паршиво и обидно, чтобы не обращать внимания на противные капли, стекающие за шиворот.
Он был уверен, что поступил правильно. Он не собирался быть жилеткой для тридцатилетнего мужика, который, по совместительству, был учителем и сам должен был стать жилеткой для своих учеников. Феликс не был уверен, что стоит лишний раз тыкать кого-то настолько зацикленного на себе, как Гилберт, в его эгоизм, но все равно решил пойти по этому пути, чем бы он ни кончался. В конце концов, в случае неудачи больно будет не ему одному, а если повезет, Гилберт сможет измениться в лучшую сторону.
А о том, что будет дальше, Феликс думать не хотел. Гил ведь вполне мог вернуться к Ване и начать ту жизнь, о которой в тайне точно мечтал — без измен, без ссор, без Феликса. Не то чтобы он был влюблен в учителя, но ему нравились их встречи, нравилось чувствовать себя нужным хотя бы в те мгновения, пока его пожирают похотливым взглядом или крепко-крепко прижимают к себе, словно бы боясь потерять. И общаться с Гилбертом ему тоже нравилось. Тот был очень простым, хотя и сильно зазнавшимся, его легко было одурачить и легко понять.
С Торисом все было совсем не так. Хотя бы даже понять, почему тот все еще дружит с ним, почему исполняет все капризы, почему делает некоторые абсурдные вещи, Феликс не мог. Ведь он же сам решил поставить точку. Сам сказал, что больше не чувствует того, что было раньше.
Сейчас Феликсу очень хотелось, чтобы Торис оказался рядом, чтобы он принес ему зонтик, потому что чертов дождь уже вымочил до нитки, чтобы побыл рядом, выслушивая бессвязный поток жалоб, чтобы утешил. В трудные моменты жизни Лоринаитис всегда был рядом с Феликсом, всегда помогал ему, и переживать их без него получалось прескверно.