— Кажется, я понимаю, почему Андресс так сильно в тебя влюблен, — Хенрик первым отвел взгляд и закинул руку за голову.
Почти сорвавшееся с губ «и я» замерло, так и не произнесенное вслух. Халлдору показалось, будто ему на голову только что вылили ведро ледяной воды. Он все никак не хотел понять, что имел в виду Хансен, но сказанные им слова вовсе не были двусмысленными.
— Влюблен? — переспросил он, надеясь, что ему показалось.
— Конечно, — но стоило только Хенрику взглянуть на Халлдора, как он понял, что именно только что сказал. — Подожди, он что тебе не?.. Ты не?.. — глаза, в которых еще минуту назад, кажется, отражалось все небо, сейчас выглядели настолько опустошенными, что Хансен испугался. – Ох, это не совсем то, что я имел в виду. Конечно, он тебя любит, ты же его брат. И его любовь… как к брату, и только…
Халлдор уже его не слушал. Все вставало на свои места: причиной, по которой Андресс не мог принять свои чувства к Хенрику и позволил ему сделать с собой все те ужасные вещи, был он — Халлдор. Только Андресса заботило вовсе не его отношение к однополым связям. Андресс испытывал к нему то же, что и к Хенрику.
— Так значит, все из-за меня? — он посмотрел на Хансена с таким отчаянием во взгляде, что тот сглотнул и быстро, порывисто прижал его к себе.
— Нет, — он почувствовал, как тот отрицательно качает головой. — Это не твоя вина. Просто я — мы с ним оба, вообще-то, — такие эгоисты… — его хватка стала еще крепче, и Халлдор понял, что он пытается сдержаться. — Прости, — слово сорвалось с губ, а следом за ним Хенрика задушили рыдания.
Он отстранился буквально через несколько минут, вернув самообладание, и улыбнулся, как будто ничего не случилось. Халлдор тоже постарался выглядеть спокойным, но то, что случилось между ними только что, было слишком интимным, чтобы он мог сохранять хладнокровие.
— Уже поздно, — заметил он. — Мне нужно идти.
— Конечно, — кивнул Хансен. — Доброй ночи.
— Счастливого пути.
Когда он прошел через ворота, Хенрик позвал его. Он стоял, прижавшись к резной ограде, и в его глазах отражался свет фонарей.
— Можно будет написать тебе еще раз? — крикнул он, когда Халлдор обернулся.
Странный вопрос, — подумал про себя тот. Для человека, который написал брату того, кого изнасиловал, спустя год, после того как это произошло, он был на удивление неуверенным в себе. Такая неуверенность не появляется сама по себе, как и желание продолжать общение, когда все вопросы, вроде бы, решены. Халлдор улыбнулся и кивнул, заметив, как просиял Хенрик.
Внутри было очень тепло, и ему нравилось это чувство. Что-то похожее он испытывал, когда Виктор хвалил его за хорошую игру, а еще раньше — когда Андресс заботился о нем. Не опекал, словно он и шагу ступить без него не может, а именно проявлял особое внимание, будь то кружка какао или снятый с себя шарф.
Он прошел в комнату, даже не потрудившись сделать свое лицо менее открытым и довольным, и это была вторая большая ошибка. О том, что она не первая, Халлдор начал подозревать, едва столкнулся с Андрессом взглядами. Настолько тяжелой и мрачной ауры вокруг своего брата он раньше никогда не видел.
— Я дома, — немного растерявшись, пробормотал он. — Что-то случилось?
— Заходил Вик, — холодно процедил Андресс, а Халлдор вмиг забыл обо всем, что хотел сказать ему, пока шел домой. — Ты не отвечал на его сообщения и звонки, вот он и решил проверить, все ли в порядке. Кажется, — в голосе мелькнула злая ирония, — вы с ним неплохо прогулялись, да, братик?
========== Действие десятое. Явление I. Наброски ==========
Действие десятое
Явление I
Наброски
Тяжелая атмосфера неловкости, повисшая за столом, была настолько плотной, что ее, казалось, можно было разрезать ножом. И Ловино с удовольствием бы сделал это, будь у него нож, но ножа не было, и неловкая тишина, прерываемая лишь стандартными звуками, возникающими за обеденным столом, продолжала собираться вокруг него, как будто он был куском сочного нежного мяса, а тишина — стаей голодных волков, измотанных долгой зимой. Это утомляло даже сильнее, чем вечера, проведенные в одиночестве, и до странного сухие и неестественные ответы Феличиано на любой вопрос. С этим он, по крайней мере, уже успел смириться — еще бы, столько времени прошло с тех пор, как он вернулся к нормальной (если ее можно так назвать) жизни. А вот неожиданный семейный обед, организованный дедушкой, отказаться от которого ни у кого из них, разумеется, не было никакой возможности, оказался сюрпризом — не самым приятным, если быть честным, но и не таким уж отвратительным, как можно было ожидать. Гай не читал нотации, не пытался вмешаться в жизнь Ловино в очередной раз и не делал вид, будто ничего не было. Он сидел во главе стола, усадив любимых внуков по обе стороны, наслаждался обедом и внимательно наблюдал за ними, не говоря ни слова. Собственно, в этом и была главная причина, почему чудесный семейный обед, каким он мог бы стать, совершенно провалился: Феличиано и Ловино не разговаривали друг с другом больше необходимости — «передай соль» и «как прошел день» в счет не идут, с тем же успехом можно назвать незнакомого официанта в ресторане своим лучшим другом. Но Гая это, казалось бы, не волновало, Феличиано тоже выглядел совершенно увлеченным своей порцией пасты, поданной на второе, и Ловино в одиночестве мучился от желания сделать все что угодно, начать говорить на какую угодно тему, лишь бы это можно было назвать мирной семейной беседой и не томиться в напряженном ожидании, когда, наконец, хоть кто-то из родственников поднимет ту тему, на которую никто из них не хочет говорить.
— Так, — Ловино невольно вздрогнул, когда его невероятно увлекательные попытки придумать предлог для побега после того, как он доест десерт, прервал Гай, хлопнув ладонями по столу. — Я увидел достаточно, и мне это не понравилось.
— Что-то не так, дедушка Гай? — Феличиано невинно улыбнулся, как будто беспечно прикрыв глаза, но от Ловино не укрылось напряжение во взгляде брата.
— Все не так, — вздохнул Гай, тоскливо осмотрев их обоих. — Сколько помню, вы всегда были такими дружными. Ты, помню, жизни своей не мыслил без него, да и он, наверное, так же про тебя думал, только я не придавал этому значения, — он обращался только к Феличиано, как будто Ловино и вовсе не сидел сейчас за одним с ними столом. — Чтобы заставить тебя не думать о нем хоть на минутку, нужно было мир перевернуть с ног на голову, — щеки Феличиано покрылись легким румянцем, и его улыбка выглядела теперь совсем уж натянутой, но он все еще молчал. — А что с вами случилось сейчас? Неужели ваша связь оказалась настолько слабой? Неужели все твои слова и чувства были ложными, Феличиано?
— Дело не в этом, дедушка Гай, — тот покачал головой и посмотрел на Гая как-то совсем по-взрослому, как будто знал намного больше, чем мог сказать — и это действительно было так, Ловино прекрасно понимал своего брата.
Снова повисло молчание, Гай ждал, решится ли Феличиано продолжить свой рассказ, тот молчал, то ли подбирая правильные слова, то ли задумавшись на какую-то отвлеченную тему, а Ловино был поглощен тем, что чувствовал себя пустым местом. Зачем было звать и его тоже? Очевидно, что Феличиано не скажет ни слова, пока он сидит напротив и слушает, даже если не хочет слышать ничего из того, что тот может сказать, и совершенно очевидно, что само его присутствие Гаю не нужно так же сильно, как и ему самому. Это было бы бессмысленной тратой времени и прекрасного обеда, если бы у Гая не было никакого плана, но Ловино слишком хорошо знал своего дедушку, чтобы полагать, что тот настолько непредусмотрителен.
— Ладно, в любом случае, это не имеет ко мне никакого отношения, — вздохнул Гай, подтверждая своими словами догадки Ловино о тайном плане, из-за которого от тоже оказался за этим столом. — Вы уже взрослые и вполне можете сами разобраться со своими отношениями. Если вас обоих все устраивает — что ж, да будет так.
— Спасибо, дедушка Гай, — Ловино видел искреннее облегчение на лице Феличиано, тот действительно доверял Гаю и даже не пытался найти в его действиях какой-то подвох — неудивительно, при их-то доверительных отношениях — вот только в этот раз прав был Ловино.