Утром шестого дня Феличиано снова разбудил Ловино к завтраку, чтобы они могли обсудить с дедушкой возможность их совместной прогулки, и Ловино, переступив страх и недоверие, решил, что, возможно, ради улыбки брата стоит попробовать найти подход к Гаю. О, как же он ошибался! Столько упреков в свой адрес Ловино не слышал со времен жизни в Италии с родителями, когда те буквально каждую свободную минуту посвящали если не чтению нотаций, то критике всего, что он делал, начиная со школьных поделок и заканчивая тщетными попытками помочь по хозяйству. Он попытался огрызаться в ответ, хотел хоть как-то защититься и даже, вспылив, уронил стул и выбежал из кухни, оставив Феличиано одного разбираться с Гаем и его претензиями, за что потом корил себя, когда заметил одинокую фигурку брата, медленно бредущую вдоль улицы куда-то в сторону площади, но все было бесполезно. Ловино понимал, что Гай был прав, но, черт побери, он ведь изменился с тех пор! И если кто-то и мог заметить, как сильно он изменился, этим кем-то был Гай — ведь он всегда наблюдал за Ловино, именно он был тем, кто упорно пытался выбить из него дурь все это время, он заботился о нем и поддерживал, помогал в самых трудных ситуациях, несмотря ни на что. И вот теперь, когда Ловино, наконец, стал таким, каким хотел видеть его Гай, тот вдруг превратился в свою злую противоположность, еще более злую, чем он был, когда читал нотации о хорошем поведении и манерах. Это казалось настолько несправедливым, Ловино было чудовищно обидно за себя, а еще больше за брата, — потому что тот был вынужден выслушивать все это вместе с ним, и наверняка чувствовал себя виноватым, ведь это была его идея, — что злые слезы, горячие и соленые, неожиданные, забытые и от того еще более обидные, катились по щекам и падали на проклятый справочник по математике, уже зачитанный до дыр.
Феличиано пропадал где-то до обеда, он даже не взял свой любимый альбом, не говоря уже о красках, ушел в одной тонкой кофте, что, несмотря на ясную солнечную погоду, все еще было неподходящей одеждой для середины февраля, и вернулся, даже не поздоровавшись с Гаем. Ловино слышал, как тот звал Феличиано, требовал спуститься вниз и не вести себя, как ребенок, но Феличиано проигнорировал его просьбы и, едва прикрыв за собой дверь, развалился на кровати Ловино, глядя на него таким взглядом, как будто приглашал присоединиться - и, черт побери, почему Ловино должен был ему отказывать?
— Прости, что бросил тебя с ним утром, — первым заговорил он.
— Ве-е, это ты меня прости, братик, я не думал, что он… — Феличиано покачал головой и замолчал, избегая смотреть на брата, но Ловино и не нужно было видеть его, чтобы знать, что в его взгляде сейчас нет ничего, кроме разочарования — Гай всегда был на его стороне, он никогда не был строг к Феличиано и не демонстрировал такого уж плохого отношения к Ловино в его присутствии.
— Он всегда относился к тебе мягче, конечно, ты не знал, — Ловино легко щелкнул брата по лбу. — Но дело не только в этом, — поймав заинтересованный взгляд брата, он продолжил, — Не забывай, что он тоже когда-то был учителем, а сейчас — директор такой школы, как «Кагами».
— Не понимаю, к чему ты клонишь, братик, — Феличиано нахмурился. — Разве это не значит, что он должен быть мягче к тебе сейчас?
— Значило бы, если бы не… — Ловино замялся. — Если бы не наши с тобой отношения, — покраснев, выдал он.
Говорить об отношениях, а тем более обсуждать их с Феличиано не входило в его планы на ближайшую тысячу лет, но то, что он понял, пока пытался успокоиться и анализировал свое поведение, как советовала делать психолог в стрессовых ситуациях, никак не вышло бы объяснить Феличиано, если только не начать этот трудный для них обоих разговор. Поэтому Ловино решился. Наладить отношения с Гаем и помириться с Феличиано, возможно, стоило того, чтобы краснеть полчаса во время разговора и потом ближайшие двадцать лет просыпаться в холодном поту, вспоминая его. По крайней мере, так он думал, сидя в одиночестве возле окна, хотя сейчас уже не был так уверен. Все еще оставалась возможность свернуть на безопасную тропинку и каким-нибудь невероятным кульбитом вывернуть разговор в сторону, далекую от чувств, но Ловино знал, что будет чувствовать себя потом отвратительно всю оставшуюся жизнь и никогда не сможет себя простить, если сейчас не продолжит.
— Ве-е-е, — Феличиано покраснел и отвернулся к стенке, но пробубнил: — Он же сказал, что ему все равно.
— А ты ему поверил? — рассмеялся Ловино. — Конечно, ему не все равно. И никогда не было. Этот придурок любит нас, - и, подумав, добавил, — или типа того. Он всегда заботился о нас, о тебе явно, обо мне где-то глубоко, — Ловино вздохнул, — глубоко-о-о в душе. Наверное. Может быть. Он дал нам достаточно времени, чтобы уладить все между собой, возможно, даже делал что-то незаметно, чтобы как-то помочь, но это не сработало, и мы по-прежнему были… в ссоре, — слово было неподходящим, но другого Ловино подобрать не смог. — Так что он решил вмешаться, взял нас с собой на эту поездку, хотя мог взять любого из учителей, и начал строить из себя злобного тирана, чтобы мы могли объединиться против него и помириться.
— И это, кажется, сработало, да? — все еще не поворачиваясь к Ловино, спросил Феличиано.
— Могло бы, если бы я его не раскусил, — самодовольно кивнул тот. — Но… кое в чем этот придурок был прав. Мне давно следовало поговорить с тобой, а я, как последний трус, постоянно этого избегал.
— Ве-е, братик, — Феличиано повернулся, чтобы подарить брату восхищенный взгляд. — Как давно ты стал таким ответственным?
— Может, с тех пор как едва не разрушил жизни всех, кто был мне дорог? — немного язвительно фыркнул Ловино, но, поймав обеспокоенный взгляд брата, тут же смягчился. – Я, вроде как, на той стадии терапии, когда мне полагается принять прошлого себя таким идиотом, каким он был, и смириться с тем, что это тот же человек, что и я, так что тебе не стоит так остро реагировать. Все в порядке. Я просто пытаюсь освоить самоиронию или как-то так.
— Ве-е, — понимающе протянул Феличиано. — Так ты… справляешься с этим, братик?
— Ага, — Ловино выдохнул, заметив, как тот расслабился. — Ребята говорят, что я сильно изменился, но, если это помогло мне ненавидеть себя чуть меньше — оно того стоило. Они такие придурки…
— Значит, ты все еще общаешься со всеми? — осторожно спросил Феличиано.
— Кроме тебя, — как-то сухо кивнул Ловино, прекрасно понимая, к чему ведет его брат. — Мне было слишком страшно говорить с тобой, потому что тебе я, кажется, причинил больше проблем, чем всем остальным, вместе взятым, хотя они и рисковали своими жизнями, чтобы спасти меня. Ты же мой брат, — быстро проговорил он, а потом, боясь, что не сможет продолжить, на одном дыхании выдал: — Мы всю жизнь провели вместе, а потом я просто не смог смириться с тем, что у тебя появился кто-то ближе меня, хотя сам ставил тебя в точно такое же положение, и стал вести себя как полнейший придурок, каким я когда-либо был. И, знаешь, мне ужасно стыдно за это, прости, я наделал столько глупостей. Прости. Мне так жаль! Я правда…
Феличиано прервал его поток смешанных извинений одним из самых действенных способов, когда-либо придуманных человечеством — он обнял Ловино, прижимая его к себе, успокаивая и согревая, потому что тот весь дрожал, хотя и не замечал этого. Ловино не мог сказать, от чего его трясет сильнее — от волнения или от холода, но когда Феличиано обхватил его руками за шею, притягивая к своей груди и шумно выдыхая теплый воздух куда-то в макушку, все тревоги и страхи отошли на другой план, и он, успокоившись, тут же заткнулся, наслаждаясь моментом долгожданной близости. Наверное, больше ничего и не нужно было, но Ловино чувствовал, что Феличиано хочет сказать ему что-то, открыться, как открылся он, и избавиться от того, что тяготило его мысли все это время.
— Спасибо, что присматривал за мной, — сказал он, чтобы дать Феличиано толчок в нужном направлении. — Я всегда думал, что раз я твой старший брат, то это я о тебе забочусь и помогаю, но оказалось, что из нас двоих именно ты вел себя по-взрослому.
— Ве-е, братик, что ты такое говоришь, — рассмеялся Феличиано. — На моем месте ты бы сделал то же самое.