— Конечно, придурок, — Ловино и так был слишком смущен, чтобы еще и пытаться скрыть истинный смысл своих слов. — Я говорил о другом. Ты смог отказаться от наших… отношений, — с трудом выговорил Ловино, — и хотя тогда я сердился и ревновал, сейчас я понимаю, что ты поступил правильно. Мы не всегда будем вместе, то есть мы, конечно, останемся братьями и все такое, но наши пути рано или поздно разойдутся, и пытаться поддерживать отношения интимной близостью не имеет никакого смысла, потому что это только все испортит. Я… — Ловино был рад, что брат не видит его лица в этот момент, потому что он чувствовал, как его щеки буквально пылают, — всегда тебя любил, но это было совсем другое чувство, чем с Тони, и твои отношения с Людвигом помогли мне это понять.
— Ты ошибаешься, братик, — в голосе Феличиано слышалось что-то далекое и непривычное, и это пугало Ловино так сильно, что он не решился поднять голову. — Я никогда не хотел, чтобы эти отношения заканчивались, когда начинал общаться с Людвигом. А потом все зашло слишком далеко. Но тогда я любил тебя по-настоящему.
Охнув, Ловино сильнее спрятал голову в груди брата и, не зная, что ответить, обнял его в ответ. Распутывать тот клубок отношений, который они все это время старательно плели друг вокруг друга, оказалось нелегко, но каждое слово вместе с удивлением и легкой старой болью приносило облегчение.
— Прости, — вновь заговорил Феличиано. — Я всегда был причиной твоих неприятностей, но в этот раз, кажется, сам себя переплюнул.
— Глупости, — фыркнул Ловино, наконец, приподнимаясь, чтобы посмотреть брату в глаза. — Пошли, поговорим с Гаем и прогуляемся по твоей любимой Венеции.
Феличиано кивнул, и они вдвоем спустились вниз, в комнату Гая. Ловино пришлось с ним немного поспорить, доказывая свою теорию, и в конце концов дедушка признал свое поражение. Но по-прежнему наиболее веским доводом в пользу того, чтобы Ловино оставался дома, была возможность натолкнуться на мафию прямо посреди карнавала. И, как бы ему не хотелось этого признавать, тут дедушка был прав — рисковать своей жизнью, чтобы посмотреть на пусть и красивый, но всего лишь город определенно не стоило.
— У меня есть идея, — улыбнулся Феличиано, когда Ловино, уже смирившись со своей неудачей, отступил в сторону двери. — Сейчас ведь карнавал, никто не узнает Ловино, если он наденет маску, и ничего не заподозрит.
— Точно! — Ловино уже сиял, ругаясь про себя, как он сам до этого не додумался. — Я обещаю, что не сниму ее, что бы ни случилось.
— Ладно, ладно, ваша взяла, — Гай потер переносицу немного раздраженно, и Ловино понял, что тот давно уже догадался до этого варианта. — Кажется, тут на чердаке были костюмы, в которых я и… в которых я когда-то ходил на карнавал. Вы могли бы присмотреть что-нибудь себе там.
Переглянувшись и пожав плечами, братья вышли из комнаты Гая, кажется, совершенно счастливыми. Ловино не знал, так ли рад Феличиано, как он показывает, но сам он был действительно окрылен долгожданным чувством победы над Гаем и примирением с Феличиано. Теперь все гештальты¹ были завершены и путь к счастливой жизни преграждали, пожалуй, только экзамены, а уж к ним — и Ловино был в этом уверен — он успеет подготовиться.
На чердаке было светло и пыльно. Через маленькое круглое окно, собранное из цветных стекол, солнечные лучи, проникавшие в комнату, окрашивались в красный, синий и зеленый, и пыль, поднятая неожиданными гостями, переливалась и блестела на свету. Комната была вся заставлена вещами: что-то хранилось в коробках с неразборчивыми уже подписями на итальянском, в углу стоял огромный шкаф, зеркало посреди которого все покрылось пылью настолько, что Ловино сначала даже не понял, что это зеркало, а прямо под окном, покрытый пылью и выцветший от солнечного света, был большой сундук с тяжелой металлической отделкой, выглядевший даже более древним, чем все, что Ловино успел увидеть в Венеции. Еще на чердаке стояла старая мебель, покрытая когда-то белыми, а теперь уже грязно-серыми простынями, вдоль стен лежали свернутые ковры и висели картины в тяжелых рамах, тоже пыльные и блеклые. Казалось, что сюда никто не заходил лет тридцать, и Ловино бы ничуть не удивился, если бы это действительно оказалось так.
— Ве-е, — чихнув, протянул Феличиано, оглядывая тесную от скопленных в ней за все эти годы вещей комнату. — С чего начнем, братик?
— Ты пока проверь шкаф, а я посмотрю, в каких коробках хранится старая одежда, — предположил Ловино, и брат, кивнув, приступил к исполнению своих обязанностей.
Ловино, оглядев простор для работы, подумал, что слегка погорячился, назначив себя разгребать весь этот мусор — в основном, надписи на коробках выцвели и истерлись со временем, так что определить их содержимое без вскрытия он никак не мог. Оглянувшись на сундук, Ловино подумал было, что, возможно, было бы легче заняться им, а коробки потом разобрать вместе с Феличиано, но первая же попытка открыть крышку завершилась сокрушительным поражением, и Ловино, чихая от поднятой пыли и ругаясь на чем свет стоит, бросил эту затею.
Пока Феличиано разбирал вещи в шкафу, пытаясь найти что-нибудь хоть отдаленно похожее на карнавальный костюм, Ловино успел рассортировать коробки на те, в которых была одежда, те, в которых она вполне могла оказаться и те, где ее точно не было — в число последних вошли все коробки, которые он не смог сдвинуть с места, и несколько из тех, надписи на которых явно указывали на их содержимое: «посуда», «книги», «консервы» (Ловино удивился, но не стал показывать находку брату, опасаясь, что тому понравится эта идея), еще одна «посуда» и несколько тяжеленных «книг». Он безрезультатно распотрошил несколько коробок с одеждой, когда Феличиано подошел к нему, а потом, заинтересовавшись, притащил одну из отбракованных коробок с подписью «воспоминания». Она была тяжелой и Ловино решил, что надпись совершенно не звучит как «карнавальный костюм», но Феличиано думал по-другому, и спорить с ним ему не хотелось.
— Смотри-ка, — Феличиано с улыбкой показал Ловино сложенный в несколько раз лист с эскизами. — Это ведь дедушка Гай рисовал.
— Откуда ты?.. — начал было Ловино, но потом махнул рукой — все эти разговоры об уникальном художественном стиле не имели никакого отношения к их миссии, а отвлекаться еще больше не входило в его планы.
Феличиано понимающе кивнул и продолжил разбирать коробку. Он выудил из нее пару масок, пыльных, старых, но все еще безумно красивых, и торжествующе помахал ими у Ловино перед носом, так что тот все-таки отвлекся от своего занятия и тоже заглянул внутрь. Вместе с кучей эскизов в коробке лежало несколько катушек пленки, старый фотоаппарат, какие-то тряпки — как позже выяснилось, это были плащи к карнавальным маскам, книги со стихами, внутри которых, на полях, были написаны стихи на немецком, и небольшая шкатулка, завернутая в несколько отрезков ткани.
Ловино посмотрел на Феличиано и поймал его взгляд, адресованный ему. Они оба почувствовали это, едва увидели шкатулку: у них в руках было что-то очень важное для Гая, настолько важное, что он убрал это так далеко от себя, как только смог. У них в руках была тайна, у них в руках было приключение, и им оставалось только вставить ключ в замок, чтобы открыть шкатулку и шагнуть в мир, полный загадок и трудностей. Ключ лежал тут же, в той самой коробке, и дрожащими от нетерпения руками Ловино только с третьего раза смог попасть в замочную скважину.
Внутри шкатулки лежал еще один ключ, и его фигурная отделка и размеры не оставляли никаких сомнений в том, что он открывает. Феличиано бережно взял его с мягкой сиреневой подушки, на которой он лежал в шкатулке, и подошел к сундуку возле окна. Только тогда Ловино заметил замочную скважину, прикрытую металлической пластиной с узором, и понял, почему не смог сразу открыть сундук. Феличиано повернул ключ в замке, и они вместе с трудом открыли тяжелую крышку.
— И это все? — немного разочарованно протянул Ловино, выудив из сундука блокнот в кожаной обложке с золотым тиснением.
— Ве-е, — Феличиано забрал блокнот и стер пыль, чтобы лучше рассмотреть узор на обложке. — «Сокровище»?
Ловино тут же отобрал блокнот обратно, чтобы убедиться, что Феличиано не ошибся. Но его глаза не могли врать, на обложке действительно тонкими золотыми буквами было написано по-итальянски слово «сокровище» и никаких других тайных знаков ему больше не было нужно.