Он открыл блокнот на первой же странице и тут же столкнулся с рисунком до боли знакомого, но чужого и далекого здания. Подпись под ним была короткой — всего одно слово — и несла в себе намного больше, чем должна была.
— Это же «Кагами», братик? — заглянув через плечо удивился Феличиано.
Это было слово «дом».
— Только лет тридцать назад, — кивнул Ловино и сам удивился своей догадке. — Наверное, в год основания? Тогда еще стены не были белыми, как сейчас, и за школой не было спортивной площадки.
Он перелистнул страницу и тут же столкнулся с непреодолимым препятствием на развороте — рисунок старинного зеркала в узорной бронзовой раме сопровождался строчкой на немецком, написанной, видимо, карандашом, потому что некоторые слова прочитать было уже невозможно: «Jed … wenn ich … Spiegel schaue»². Следующая страница — лицо старика, испещренное морщинами, и снова полустертые строчки: «Werd … Linien auf … Gesicht tiefer». Дальше — мужчина с длинными светлыми волосами, обернувшийся на пару детей позади него и снова истертые буквы: «Die … angenhe … gegangen». И еще рисунки, еще строчки, разворотов десять, не меньше, а потом — слегка пожелтевшие от времени страницы и тишина, до самого конца.
— Что за бред? — Ловино сердито захлопнул блокнот и почти бросил его обратно в сундук, но Феличиано перехватил его руку.
— Ве-е, братик, мне кажется, мы нашли что-то действительно важное, — хитро улыбаясь, сказал он.
— Важное? — фыркнул Ловино. — Да это же просто дедушкина мазня и тупые стишки на гребаном немецком или черт его разбери, на каком еще, они все выглядят и звучат одинаково! Зачем ему вообще понадобилось писать их на другом языке и выделять под это целую страницу? Ты посмотри!
Он ткнул Феличиано под нос то, что тот и так уже видел: под рисунками Гая были короткие подписи, вроде той, что значилась на титульном листе с изображением «Кагами», и они были на итальянском: «зеркало», «линии», «прошлое». Надписи на немецком были сделаны в совершенно другом стиле, витиеватом, узорном, со множеством петелек и завитушек, как будто сами эти строчки были отдельным рисунком, и это — Ловино готов был дать руку на отсечение — не были рисунки Гая.
— Разве не похоже на загадку, которую нужно разгадать, чтобы получить «сокровище»? — Феличиано закрыл блокнот и снова показал Ловино золотистые буквы на обложке, написанные в том же стиле, что и строки на немецком, и он, черт побери, знал, на какие точки нужно давить, чтобы заинтересовать своего брата.
— Возможно, ты прав, — нехотя признал Ловино. — Вот только у нас осталось не так уж много времени в Италии, чтобы разгадать эту загадку.
Феличиано огорчился на секунду, но потом снова просиял:
— Ве-е, тогда давай спросим у дедушки Гая!
Ловино не знал, что им двигало в тот момент: возможно, это была эйфория от прошлой победы или влияние Феличиано, а может быть просто глупость и неосторожность, или звезды так сложились — кто их разберет? — но он воодушевленно поддержал идею брата, и они, забыв про маски и карнавал, побежали в комнату к Гаю с блокнотом в руках. Как же он был наивен…
— Откуда это у вас? — страх, удивление и даже шок перемешались на лице Гая в причудливую картину, едва он увидел, что за блокнот ему показывает Феличиано.
— Мы нашли его в сундуке на чердаке, — Ловино почувствовал неладное, когда Гай, обычно жизнерадостный и легкомысленный, стер с лица все следы эмоций, бушевавших на нем еще секунду назад, словно заядлый игрок в покер, и с каменным выражением протянул руку за блокнотом. — Там твои рисунки и какие-то подписи на немецком, а еще на обложке написано «сокровище», и мы подумали, что ты можешь что-то знать.
Ловино хотел остановить Феличиано, когда тот доверчиво протянул блокнот дедушке, но не успел. Гай, даже не взглянув на обложку, спрятал его в свой стол и, судя по щелчку, закрыл его на замок. Феличиано бросил на него полный непонимания и растерянности взгляд и хотел было сказать что-то, когда Гай поднялся из-за стола.
— Нет никакого сокровища, — натянув одно из добродушных выражений, так привычных для Феличиано и большей части учеников «Кагами», сказал он, широко улыбаясь. — Просто блокнот с моими старыми эскизами. Ничего больше. Там не на что смотреть. Кажется, вы собирались прогуляться на карнавале, — он подошел к двери и приоткрыл ее, приглашающим жестом выпуская внуков из комнаты. — Разве вам не нужно было найти костюмы?
__________
¹В данном случае я имею в виду под гештальтом некую психологическую установку, которая давит на сознание в случае своей незавершенности
²В этот раз не должно быть никаких ошибок, ибо источник этих строк лежит на немецком домене, но если вам кажется, что они там есть — не стесняйтесь отмечать публичной бетой
========== Действие десятое. Явление III. Дом ==========
Явление III
Дом
Костюмы под плащи нашлись в одной из коробок, которые Ловино не успел обыскать. Слишком вычурные для повседневной носки, с расшитыми воротниками и манжетами, золотистыми пуговицами, из дорогой ткани, на ощупь похожей на бархат, они практически идеально подходили по размеру, не считая того, что Феличиано был чуть великоват в плечах его фрак, а короткие брюки Ловино слишком сильно подчеркивали некоторые детали его внешности сзади. В той же коробке хранилось и женское платье — Феличиано хотел примерить его, но Ловино решил, что на это не стоит тратить время. Платье было красивым, оно так и притягивало взгляд Феличиано, стоило ему на секунду отвлечься — зеленое с золотом, из тяжелой, дорогой парчи — как оно вообще оказалось у Гая? Он хотел было спросить у Ловино, но тот выглядел слишком хмурым и сосредоточенным, чтобы отвечать на вопросы. После визита к Гаю его настроение снова уползло куда-то за плинтус и не желало вылезать оттуда, несмотря на все старания.
Феличиано невольно улыбнулся, глядя на брата. Он действительно изменился с тех пор, как напуганный и ужасно уставший вернулся домой после той памятной ночи, но эти изменения нравились Феличиано. Ему нравился новый Ловино, нравилась его новая манера говорить, его новое отношение к жизни и к людям, к себе. Ему нравилось, что Ловино теперь думает над своими словами и поступками, нравилось, что он стал достаточно смелым, чтобы признавать свои ошибки, и достаточно сильным, чтобы исправлять их. Феличиано нравилось, что Ловино, кажется, действительно повзрослел и теперь не нуждается в ком-либо, чтобы двигаться дальше. А еще ему нравилось свое собственное отношение к Ловино.
Это уже не была та горячая, страстная любовь, от которой он задыхался год назад. Это не было влечение, терзавшее его раньше каждую ночь, не была страсть, наполнявшая все его картины в то время. Это было что-то новое – или, скорее, очень старое, настолько, что и забылось давно — из далекого-далекого детства. И это новое чувство нравилось Феличиано — впервые с тех пор, как он вообще задумался о своих чувствах к брату, оно ему нравилось.
— Готов? — Ловино смотрел на Феличиано и нервно топал ногой.
— Ве-е, конечно, братик! — просиял тот, надевая свою маску.
Вместе они спустились вниз и, не сообщив Гаю, вышли из дома. Феличиано оглянулся, надеясь увидеть дедушку в одном из окон, но на кухне никого не было, а окно в кабинет оказалось закрыто ставнями. Это был настолько тревожный знак — даже более тревожный, чем те, что они уже получили от Гая лично, — что Феличиано невольно и сам сник, поддаваясь настроению Ловино.
— Думаешь, мы правильно поступили? — остановившись недалеко от дома, так что их уже не было видно, но не так далеко, как хотелось бы Ловино, спросил Феличиано.
— Конечно, нет! — фыркнул тот. — Каким нужно быть придурком, чтобы отдать блокнот с подсказками прямо ему в руки!
— Прости, братик, я…
— Молчи, — перебил Ловино. — Самый главный придурок здесь все равно я, раз позволил этому случиться, ясно?
— Д-да, — робко кивнул Феличиано. — Только я все равно…
— Не хочу ничего слышать, — Ловино зажал уши руками. — Ты так хотел показать мне свою драгоценную Венецию, а вместо этого ноешь из-за какого-то пустяка! Меня это не волнует. Раз уж я здесь, несмотря на все опасности, может, все-таки попробуем ненадолго забыть о Гае?