— Хорошо, — Феличиано кивнул, подумав, что как бы грубо ни звучал Ловино, с его словами невозможно не согласиться. — Ве-е, — повеселев, протянул он, — ты прав, братик! Есть столько всего, что я хотел бы тебе показать! Давай начнем с площади Сан-Марко, потом прогуляемся до Гранд-канала, пройдем по набережной до Арсенала, а там…
— Ладно-ладно, веди, — Ловино поднял руки, как бы сдаваясь, и закатил глаза, но Феличиано заметил улыбку, мелькнувшую на лице брата, и это окончательно вернуло его в норму.
Беспечно щебеча что-то про историю Венеции, услышанную во время открытия Карнавала, попутно прерываясь на комплименты всем прохожим в костюмах и масках, Феличиано повел Ловино в сторону главной площади. Они петляли узкими улочками и пересекали мосты достаточно долгое время, так что пару раз Ловино порывался спросить дорогу или купить карту, но все-таки вышли на площадь откуда-то из-за угла большого красивого собора, и от открывшегося вида у Феличиано как в первый раз захватило дух. Был вечер, большинство туристов и просто любопытствующих уже разошлись, а оставшиеся собрались в противоположной части площади возле сцены, так что шумная толпа не грозилась вот-вот раздавить его. Сиреневые облака, протянувшись между лагуной и все еще голубым небом, словно бы затягивали, погружали куда-то вглубь, в самую суть Венеции, и у Феличиано едва хватало сил, чтобы сдержать себя и не броситься домой за альбомом.
— Красиво, — совсем рядом выдохнул Ловино, и наваждение исчезло.
— Ага, — с понимающей улыбкой кивнул Феличиано, и продолжил свой рассказ.
Они вернулись домой затемно, поужинав перед этим в просторном кафе с живой музыкой и вкуснейшим клубничным коктейлем, оба уставшие настолько, что едва хватало сил добраться до кроватей, но довольные — еще сильнее.
— Слушай, братик, — дождавшись, пока Ловино промычит что-то с вопросительной интонацией, Феличиано продолжил. — Я все хотел спросить… как думаешь, то платье, которое мы нашли на чердаке, бабушкино?
Ловино долго не отвечал, но Феличиано знал, что он не спит.
— Вряд ли оно мамы, — наконец, медленно и задумчиво ответил он. — Но Гай никогда не рассказывал нам о бабушке. В детстве я даже верил, что это Экхарт, а потом решил, что она просто была какой-нибудь стервой, бросившей его с ребенком на руках.
— А может ему слишком тяжело о ней говорить, потому что он до сих пор ее любит? — немного мечтательно протянул Феличиано.
— Глупости, так только в кино бывает, придурок, — отмахнулся Ловино. — Тем более, он же с… ты знаешь, — он сделал неопределенный жест рукой и смущенно уткнулся в подушку.
Феличиано и сам понимал, что обсуждать отношения Гая слишком неловко и неприлично, но что-то в этой истории не давало ему покоя.
— Разве он стал бы хранить ее платье, если бы не любил? — возразил он.
— Может, оно там вообще случайно оказалось. Сам посуди, мы ведь не нашли других ее вещей.
— Если только…
— Если только?
Феличиано сглотнул, понимая, что все это время мешало ему спокойно заснуть. Вот оно — разгадка, ключ от всех дверей, ответ на все вопросы.
— Если только тот блокнот, который мы нашли, действительно принадлежит Гаю, — шепотом выдал он.
— Но ты же сам говорил, что там его рисунки, — Ловино даже приподнялся на кровати, всматриваясь в силуэт брата. — И…
— И надписи на немецком, сделанные кем-то другим, — продолжил за него Феличиано.
— Ну конечно! — воскликнул Ловино. — Теперь понятно, почему он так взволновался, когда его увидел. И спрятал… Конечно, он спрятал, этот старик никогда не позволит кому-то узнать свои слабости! Сокровище, которое оставила после себя бабушка… Мы должны, Феличиано, ты понимаешь?
— Должны что? — взбудораженный реакцией брата, тот тоже сел в кровати.
— Должны получить этот блокнот обратно.
— Но мы ведь улетаем уже завтра! — вдруг вспомнил Феличиано. — Мы не успеем…
— Попытаемся, — перебил его Ловино. — Вставай, мне понадобится твоя помощь, — он нашел свои штаны и футболку и, одеваясь продолжил. — Сначала проверим, спит ли Гай. Будет неприятно, если он застукает нас, но он наверняка уже лег, старики всегда соблюдают режим, — Ловино приоткрыл дверь и выскользнул в коридор, шепотом продолжая. — Ключ от ящика он должен держать при себе, поэтому придется обыскать его комнату. Я этим займусь, а ты будешь караулить и, если Гай вдруг проснется, дашь мне знак.
— Какой знак?
— Придумай что-нибудь, — отмахнулся Ловино. — Пошли, только тихо.
Он оказался прав, и Гай действительно уже спал. Феличиано присел возле постели дедушки, внимательно вглядываясь в его лицо, пока Ловино, стараясь не сильно шуметь, искал ключ в его вещах. Часы, которые Гай снял перед сном, громко тикали на тумбочке, Феличиано казалось, что их грохот способен мертвого из могилы поднять, и каждый тик вздрагивал и сильнее всматривался в Гая, надеясь увидеть признаки пробуждения до того, как тот откроет глаза и увидит его, но дедушка спал сном младенца, и когда Ловино выдохнул тихое «есть», он с облегчением покинул свой пост и выскользнул из спальни следом за братом.
— Ну и спрятал же он его! Представляешь — в футляре от очков, в портфеле! — возбужденно поделился Ловино.
— Ве-е, — удивленно протянул Феличиано. — Разве дедушка Гай носит очки?
— Нет, зато футляр — носит, — фыркнул Ловино. — Может, вообще специально его для этого купил, откуда мне знать, чем он занимался, пока нас тут не было!
Пробраться в кабинет оказалось легче, а уж вскрыть замок и подавно. С блокнотом в руках, Ловино уже собирался вернуться в их комнату, когда Феличиано неуверенно спросил:
— Думаешь, он не заметит, что блокнота нет?
— Я позабочусь о том, чтобы он не заметил, — самодовольно ухмыльнулся Ловино. — Иди в комнату, а я верну ключ на место.
Феличиано взял блокнот, который, он был уверен, Ловино не хотел бы вообще выпускать из рук, и вернулся в свою постель. Он покрутил книжицу, рассмотрел все следы, оставленные на ней временем, но нигде не увидел зацепки. Вздохнув, он раскрыл блокнот на первой странице, и его сердце снова сжалось от рисунка и подписи под ним.
Была ли связь между картинками и истертыми буквами на развороте? Как все это может однозначно указывать на какое-то место в пусть и не очень большом, но все-таки городе? А что, если эту связь может увидеть лишь тот, кто лично знает автора и пережил с ним что-то вместе? Что, если без Гая им никак не разгадать эту загадку?
— Я тут подумал, — матрац слегка продавился, когда Ловино сел рядом, и это отвлекло Феличиано от размышлений. — В любой задаче у тебя есть условие — некоторые исходные данные, на основании которых ты можешь сделать закономерные выводы. Потом из этих выводов получить новые и так далее, пока не дойдешь до ответа. Я имею в виду, — заметив непонимание на лице брата, пояснил он, — что нечто не может появиться из ниоткуда. Всегда есть отправная точка — условие, указывающее на что-то явно или не очень.
— Ве-е, звучит разумно, — кивнул Феличиано. — Но это загадка, придуманная давным-давно нашей бабушкой, которая тогда была совсем молодой. В ней может и не быть логики, которая есть в математике.
— Ну, должно же быть хоть что-то! — Ловино лег рядом с Феличиано, заглядывая в блокнот через его плечо. — Какая-то деталь, отличающая один разворот от другого… Может, что-то незначительное или наоборот — слишком очевидное. Должен же где-то быть ключ!
Феличиано сглотнул, почувствовав, как взволнованно забилось его сердце.
— «Дом», — сказал он. — Не ключ, а «дом».
Он снова открыл первый разворот — рисунок «Кагами» с подписью на итальянском. Он отличался от остальных. Текста на немецком не было. Ловино понял все с одного взгляда и сглотнул, а Феличиано почувствовал, как брат стискивает его плечо.
— Сокровище не в Венеции, — выдохнул он. — Оно в «Кагами».
Феличиано не знал и не хотел знать, как Ловино это удалось, но ни его, ни Гая дома не было почти до самого отправления. Когда пришло такси, он с тяжелым вздохом покинул дом и долго смотрел на город, тающий вдали. Было солнечно, воды лагуны переливались и блестели, а Феличиано мысленно уже представлял, как будет каждое утро смотреть на солнце, встающее над ними, и рисовать бесконечность набросков в попытках хоть частично уловить ту самую атмосферу, которая навсегда покорила его сердце.