Дверь в подвал приоткрылась, и перед ребятами предстал не кто иной, как директор «Кагами» собственной персоной. В ярости.
__________
¹RGB - red, green, blue - цветовая схема, в которой любой цвет задается через количество красной, зеленой и синей составляющих.
========== Действие десятое. (об)Явление. Гений места ==========
ПА: (об)Явление, как история О чем-то/ком-то, а не объявление в прямом смысле слова.
(об)Явление
Гений места
— Вы у меня надолго запомните, как бардак в школе устраивать! Да вы до конца года будете тут все мне вылизывать! Устроить западню единственному завхозу! Затопить туалет! Украсть ключи! Залезть в подвал! Да кто вас только надоумил?
Гай был в бешенстве. Выходка внуков настолько вывела его из себя, что он, не стесняясь в выражениях, едва ли не впервые в жизни лично делал выговор ученикам. Обнаружив драмкружок чуть ли не в полном составе рыскающим по подвалу, он немедленно вызвал их к себе на ковер, проигнорировав встревоженный взгляд Экхарта и захлопнув дверь перед носом у Баша. Сейчас ему не было дела до того, какое наказание завхоз хочет устроить его ученикам. Сейчас Гай думал только о шкатулке, которую сжимал в руках Ловино, о потерянном взгляде Феличиано и проклинал свою доверчивость.
— Дедушка… — начал Феличиано, в надежде успокоить его гнев, но сейчас Гая уже никто не мог успокоить.
— Молчать, Варгас! Сейчас я твой директор, «дедушкать» будешь дома! Вы украли то, что я запретил вам трогать, — сурово взглянув на внуков, прорычал он. — Вы перевернули школу вверх дном, подговорили своих друзей!.. А вы! — он метнул горящий взгляд на остальных. — Нет бы надоумить этих балбесов! Тоже полезли, разнесли лестницу на крышу… да вы хоть знаете сколько ей лет? Если вы не уважаете меня, уважайте хотя бы свою школу!
Ребята выглядели напуганными и пристыженными, они никогда не видели директора в таком гневе, так что Гай, сделав глубокий вдох, попытался взять себя в руки.
— Вот что, — он сложил руки перед собой и строго взглянул на мальчишек. — Я не выгоняю вас всех из школы немедленно, только потому что до выпускного осталось всего-ничего, и у меня куча дел. Но вам придется сильно постараться, чтобы я о вас и слова плохого больше не слышал, иначе лично провожу на самолет до дома! Вы все сегодня же заступаете под руководство Баша. Пусть он до конца года распоряжается вашим свободным временем.
Гай заметил, как Йонг Су с Альфредом переглянулись с едва заметными улыбками, и прищурился. Наказание явно было не настолько суровым, как они ожидали, тем более что до конца года оставался всего месяц.
— Это еще не все, Джонс! — ударив кулаком по столу взревел Гай. — Так же на это время вы все отстраняетесь от клубной деятельности. Никаких больше репетиций, я найду способ это проконтролировать. А ты, Варгас, — взгляд непреклонных глаз столкнулся с мокрыми глазами Феличиано, — забудь о мастерской.
— Это несправедливо! — едва не задохнувшись от обиды, выдавил Альфред. — У нас пьеса на выпускной концерт, а Феличиано жить не может без своей мастерской. Вы не можете…
— Я директор, Джонс, и я могу! — перебил его Гай. — А теперь вон отсюда, пока я не выгнал вас к чертовой матери, и не забудьте спросить у Цвингли, не нужна ли ему ваша помощь! Вы двое, — суровый взгляд на внуков, — к вам отдельный разговор.
Ловино и Феличиано опасливо переглянулись, и Гай едва смог сдержать улыбку. Если что-то у него и получилось сделать хорошо, так это помирить внуков. После поездки в Венецию те снова стали неразлучны, как в детстве, словно бы размолвки между ними никогда и не было, и только сейчас Гай понял, что их сблизил не общий враг, а одно на двоих приключение. Моника и сейчас, спустя столько лет, помогла ему…
— Дедушка Гай, прости нас, — он едва не провалился в воспоминания, когда дрожащий голосок Феличиано вернул его в реальность.
— Мы не сделали ничего плохого, — Ловино от обиды надулся и прикусил губу. — Это сокровище нашей бабушки, и мы имели право знать.
— Ты мне еще тут права покачай, — беззлобно шикнул на него Гай. — Разнесли школу, обидели Баша, залезли в подвал… И я не говорю о том, что вы пробрались в мой кабинет и украли блокнот в Венеции!
— Мы хотели найти сокровище, — Гай видел, что Ловино и самому стыдно за содеянное, но старший внук всегда был слишком упрям для того, чтобы открыто признать свою неправоту.
— И стоило оно того? — немного язвительно поинтересовался он, кивнув на шкатулку.
— Расскажи нам о ней, дедушка, — попросил Феличиано, виновато пряча глаза. — Теперь-то ты не можешь больше скрывать правду и обманывать нас, — Гай хотел возмутиться, но внук продолжил. — А как же мама? Она знает?
Этот разговор уходил совсем не в то русло, в котором он планировал его провести. Но Феличиано смотрел уверенно и прямо, и пусть Гай прекрасно знал, как легко сломить его настрой, взгляд Ловино, до сих пор хранившего молчание, яснее всяких слов говорил, что брата он в обиду не даст. А из двух зол, как говорится…
— Не знает, — признался Гай, хотя хотел сказать совсем другое. — Ваша мать предпочла сбежать от меня к Варгасу, так и не дождавшись ответов. Итак, вы хотите знать, кем была ваша бабушка? — Феличиано и Ловино, переглянувшись, кивнули. — Хорошо, — шумно вздохнул Гай. — Когда-то у меня неплохо получалось рассказывать истории, так что не перебивайте и выслушайте меня до конца. Идет?
В шестьдесят втором умер мой отец, и старый друг мамы из Осаки предложил ей переехать к нему. Деньги у нее были только на билет в одну сторону, поэтому ей пришлось выйти за него замуж, чтобы ее не депортировали. Тогда она еще не знала, что была беременна, а когда узнала — было уже поздно. Замужем за почти незнакомым мужчиной, без друзей и денег, в чужой стране — сами понимаете, ребенок в такой ситуации далеко не самый желанный подарок от почившего мужа. Когда мне исполнилось четыре, они отдали меня в школу-интернат на окраине города, и с тех пор я видел ее всего два раза. Первый раз она навестила меня через два года, а еще через три приехал он, чтобы рассказать мне о смерти мамы.
Вы, конечно, уже знаете, что школа-интернат, в которой я провел все детство, и стала в дальнейшем «Кагами». Тогда она называлась по-другому, но тоже славилась тем, что принимала, в основном, иностранных студентов. Для того времени это был действительно большой шаг вперед, чтобы вы знали. Вместе со мной на постоянной основе там проживали еще несколько ребят моего возраста, среди них был и Экхарт, но с ним мы, в ту пору, только дрались и ссорились. Он не понимал по-японски, я не знал немецкого, и все наши разговоры ограничивались нецензурной бранью.
Только спустя пять лет, когда нас усадили за соседние парты в классе, мы с ним невольно подружились. И лишь потом Экхарт познакомил меня со своей сестрой, вашей бабушкой Моникой.
Даже не думай перебить меня, Ловино! Я знаю, что ты хочешь сказать, и мне неинтересно мнение малолетнего хулигана.
Моника была старше нас на два года, у нее была толстая коса ниже пояса и дурацкая привычка влипать во всевозможные неприятности. С ней мы в ту пору не общались очень уж много, сами понимаете, какие предрассудки у нас, мальчишек, были по поводу девчонок. Но прошли годы, и я заметил, что улыбка у нее совсем не идиотская, а очень даже лучезарная, и смеется она совсем не противно, а заразительно. И глаза у нее были, как настоящие изумруды! А уж когда она распускала свою косу — у всех мальчишек в округе просто дух захватывало. Что и говорить, Моника и так была признанной красавицей, а в свои пятнадцать, наконец, расцвела.
С тех пор мы часто встречались во всевозможных компаниях. Дурачились, играли в какие-то глупые детские игры, прятали сокровища, чтобы найти их на следующий день. По ночам пробирались друг к другу в комнаты, чтобы вместе взахлеб читать какую-нибудь книжку или рассказывать друг другу страшилки. Нас было трое: я, Экхарт и Моника — и целый мир лежал у наших ног.
Но ведь идиллия не может продолжаться вечно, верно?
Мне было пятнадцать, когда я понял, что окончательно и бесповоротно влюбился в нее. Я и раньше испытывал к ней какие-то чувства, но до того момента, когда увидел ее, целующейся с каким-то парнем, не осознавал, насколько они сильные и глубокие. Моника была для меня кем-то много большим, чем просто старшей сестрой лучшего друга. Потом тот парень воспользовался ею и бросил, а я оказался в нужное время в нужном месте. Почти целый год я добивался ее, носил цветы, конфеты, доставал пластинки, которые невозможно было достать. Читал стихи под ее окном, ссорился с Экхартом, чтобы только быть с ней рядом. Я-то думал, он ревнует свою сестру, но, как оказалось позже, все было совсем наоборот.