Я расскажу о нас с ним позже, ясно? Кажется, я просил не перебивать меня до самого конца. Мы как раз подбираемся к кульминации. Так вот…
Мы с Моникой стали встречаться. Я не солгу, если скажу, что это было лучшее время в моей жизни. Я никогда не мог бы подумать, что смогу быть настолько счастлив с женщиной. После того, как мать, фактически, предала меня, у меня были определенные предубеждения на этот счет, но Моника заставила меня поверить, что женщина может сделать меня счастливым. Я доверился ей, поверил ее словам, поверил ее любви. И она сделала.
Когда она сказала, что ждет ребенка, я был так счастлив. Так… Вы никогда не поймете, что я испытывал тогда, пока сами не столкнетесь с подобным. Но… вы видите, что эти воспоминания делают со мной?
Когда на свет появилась ваша мать, мне было всего шестнадцать, но никто и не подумал осуждать нас. Моника была такой счастливой, что я совсем не обратил внимание на то, как сильно она исхудала и побледнела. Я списывал это на роды и беременность, но все оказалось намного хуже.
Ваша бабушка была смертельно больна. Она болела давно, и врачи говорили, что если бы она обратилась к ним раньше, еще можно было бы сделать что-то, но тогда — было слишком поздно. Рождение ребенка отняло у нее последние силы, и Моника медленно угасала в больнице. Ее красивые волосы сбрили, кожа стала тонкой и бледной, как лист бумаги, а сухие губы больше не улыбались той ослепительной улыбкой, в которую я когда-то впервые влюбился.
Она умирала у меня на глазах, а я ничего не мог сделать для нее! Ни для нее, ни для нашей дочери.
Смотреть, как твой любимый человек уходит навсегда — невыносимо. Я не мог смириться, я был сам не свой. Когда я только узнал, решил, что все это ложь, прибежал в больницу, поднял на уши весь персонал, но против повторных анализов было уже нечего предоставить. Мне пришлось смириться.
За полгода до выпуска из интерната я узнал, что мой прадед оставил мне в наследство дом в Венеции. Это было последнее приключение, которое я мог подарить Монике, поэтому мы вчетвером - я, Экхарт, Моника и ваша мама — отправились на карнавал. У нее было самое красивое платье, какое я только смог себе позволить. Ее короткие волосы вновь золотились на солнце, звонкий смех дарил мне надежду, но именно там, в Венеции, я понял, что Моника уходит. Ее уже не было с нами.
Когда мы вернулись домой, ей стало хуже. Больница, срочная операция, тяжелый период реабилитации — но все напрасно. Моника хотела провести свои последние дни дома, сказала, что придумала большое приключение для меня, нашей дочки и своего брата. Заставила нас с Экхартом поклясться, что мы не станем искать сокровище, пока не пройдет двадцать лет. Двадцать! Подумать только, тогда мне казалось, что это невыносимо огромная цифра, но, когда настал нужный день, я побоялся взяться за поиски. Я спрятал блокнот подальше и постарался забыть.
И не тебе меня судить, маленький паршивец!
Оставшиеся дни Моника потратила, расписывая блокнот, в котором до этого заставила меня рисовать, заслушивая до дыр свои любимые песни, составила эскиз к картине, которую я должен был нарисовать. Даже сбежала из постели, чтобы спрятать тубус под лестницей на крышу. У нее, конечно, ничего не вышло в одиночку, но мы с Экхартом помогли ей, пообещав забыть случившееся на следующий же день. Моника… до самой смерти она оставалась самым неугомонным, веселым и жизнерадостным человеком, которого я знал.
Когда Моника умерла, у меня не осталось ничего. Ни воли к жизни, ни сил двигаться дальше, ни желания продолжать смотреть вперед. Я мог часами разглядывать ее фотографии, не обращая внимания ни на что вокруг.
И именно Экхарт стал тем, кто буквально вытащил меня с того света. Он ухаживал за моей дочерью, так что она даже стала называть его папой, приглядывал за мной, не давая мне довести себя до того состояния, когда назад уже не возвращаются. В то время я наговорил ему столько гадостей, что, кажется, не смогу извиниться за них, даже если всю жизнь буду повторять одно только «прости». Я не мог понять, почему он совсем не тоскует по своей родной сестре, даже слезинки не проронил за все время, что ее с нами не было. Но вы ведь понимаете, правда?
Конечно, он скучал по ней и, конечно, рыдал по ночам. Только такой ослепленный своим собственным горем болван, как я, мог не заметить его опухших покрасневших глаз и до крови искусанных губ. Но каждый раз, когда я его видел, его спина была прямой, а глаза смотрели с твердой уверенностью, что все будет хорошо. Ради меня он каждое утро вставал с постели и шел готовить завтрак, ради меня не сдавался и не поддавался эмоциям, он сделал для меня столько всего, а вместо благодарности я, как последний осел, называл его ее именем и… делал много ужасных вещей.
Потом Экхарт женился на какой-то милой леди и уехал с ней в Берлин, а я, лишившись всего и всех, вместе с дочкой перебрался в Венецию. На этом все могло бы и закончиться, если бы через несколько лет мне не позвонил директор той самой школы-интерната. У него не было детей, он был уже слишком стар, а я… он считал, что я заслужил немного счастья.
Я не знал, что он пригласил и Экхарта тоже, а если бы знал — ни за что не поехал. Мы встретились, только когда нужно было подписать бумаги, из нескладного долговязого подростка он превратился в высокого статного мужчину, его волосы заметно отросли с подростковых лет, но он не стриг их, и я, конечно, сразу понял, что это в память о сестре. Мы не сразу нашли общий язык, и я прекрасно понимаю его упрямство, но совместная работа над реконструкцией школы сблизила нас. Так что когда «Кагами» в том виде, каким знаете его вы, был закончен, Экхарт уже не держал на меня зла, а я перестал видеть в нем лишь тень Моники.
Должен ли я говорить, что за всеми своими проблемами совсем забыл про родную дочь? В Венеции остался ее возлюбленный, ваш дорогой папа, и она, не выдержав разлуки и моего постоянного отсутствия, сбежала к нему. Как итог — мою любимую школу, место, которое я всю жизнь считал своим домом, чуть не разнесли по кирпичам мои же дорогие внуки. Неужели вы до сих пор считаете, что «Кагами» — это просто школа? Неужели для вас «Кагами» — все еще пансион для богатеньких мальчиков, в который вам посчастливилось попасть? Разве вы не чувствуете к этому месту того, что чувствую я? Не видите за стенами тех событий, которые происходили и будут происходить внутри них?
По этим коридорам я носился малолетним сорванцом, и вы — делали то же самое, и сотни детей после вас будут делать это. В этих кабинетах я засыпал под монотонные голоса учителей, и вы, и те, кто придут после вас — тоже. Моника так любила весной устраивать на крыше пикники, хотя это было строжайше запрещено! А как мы целовались с ней в вишневом саду? И как она, бледная и слабая, стояла возле окна той самой комнаты, где сейчас живем мы с Экхартом, смотрела на школу, и слезы катились у нее из глаз, потому что ваша бабушка видела.
Здесь каждый поворот хранит сотни драгоценных воспоминаний, и разрушать их я не позволю никому. Вы меня очень разочаровали, мальчики. Идите к себе.
Дождавшись, пока Ловино успокоит Феличиано, который никак не мог остановить рыдания, Гай тяжело опустился за стол. Он не знал, сколько просидел так, уткнувшись лицом в ладони, но за это время Экхарт зашел два раза и на второй принес чай с коньяком. Гай был благодарен ему за то, что тот не задавал вопросов. Сейчас он не был готов обсуждать произошедшее и вновь переживать все, что с ним тогда произошло. Это была длинная черная полоса, и Гай верил, что с появлением «Кагами» в его жизни она закончилась.
Он отпил немного чая, поморщившись от терпкого привкуса алкоголя — Экхарт явно переоценил его душевные терзания, и перевел взгляд на шкатулку, которую его внуки нашли в подвале. Гай достал конверт, и надпись на нем заставила его выдавить мученическую улыбку, но вскрывать не стал, отложив на стол. На фотографиях Моника была такой, какой он ее запомнил: жизнерадостной, с извечной улыбкой на лице и очень красивой. Он понятия не имел, что она нашла в таком невзрачном мальчишке, как он, и взгляд на собственные фотографии тех лет заставил его поморщиться. Кому-кому, а ему возраст был к лицу. Экхарта на снимках тоже было много, и его короткая мальчишеская прическа напомнила Гаю, как часто он просил его отрастить волосы, когда переживал смерть Моники. Решившись, он встал из-за стола и приоткрыл дверь.