— Спасибо за откровенность, — рассмеялся Ли. — И куда же тебе так срочно нужно уйти?
— На свидание, — не слишком уверенно ответил Феликс — да и можно ли было назвать получасовой секс-марафон свиданием?
— Ну, садись, больной, — Ли Куан Ю махнул на стул напротив себя. — Будем тебе освобождение заполнять.
Он вписал в лист фамилию, имя, класс, погрыз ручку, придумывая диагноз и лечение к нему, и, поставив размашистую подпись, вручил бланк Феликсу. Тот оглядел его недоверчиво и не смог сдержать счастливой улыбки — Ли даже покраснел польщенно.
— По правилам я бы должен оставить тебя в своем кабинете, пока уроки не закончатся, но будем надеяться, что Бервальд об этом не знает, — подмигнул он. — Удачи!
Феликс поблагодарил медбрата и едва ли не бегом пустился в класс. Только перед дверью он вспомнил, что у него болит живот, и, резко затормозив, постарался состроить измученную мордашку. В классе его ждали темные от волнения глаза Ториса — и Феликс снова почувствовал, как сжимается что-то в груди. Он никогда не мог врать Торису, не мог и не умел, поэтому сейчас, под его напряженным взглядом, почувствовал, будто в животе и правда затягивается болезненный узел.
Учитель недоверчиво осмотрел освобождение и отправил Феликса домой, соблюдать предписанный постельный режим — уж этой-то рекомендации Лукашевич собирался следовать в полной мере. Когда он складывал учебники в сумку, Торис наклонился к нему и прошептал:
— Как ты себя чувствуешь? — Феликс только стрельнул глазами хмуро, с трудом удержавшись от ответа. — Если хочешь, провожу тебя до блока.
— Не надо, — отрезал он и вышел из класса так быстро, как только мог, уже не заботясь о том, чтобы изображать больного.
Торис должен был обо всем догадаться — должен был сразу, а не только сейчас, — но он предпочел этого не делать, решил, что заговорить с Феликсом будет хорошей идеей. Хорошей, если только он собирался снова все испортить — благо, портить было уже нечего. Феликс стиснул жилетку на груди — дурацкий Торис со своим дурацким участием, и Бервальд тоже дурацкий — что мешало отпустить его сразу? — и он сам, и эти мысли, и все вокруг.
Ничего, скоро Гилберт поможет ему избавиться от всего этого. Нужно только немного потерпеть — получаса им хватит, должно хватить, иначе и быть не может.
Стук в дверь — и сразу поцелуй, руки Гилберта были везде, трогали, гладили, сжимали. Феликс уронил сумку, прижался крепче, вплел пальцы в волосы, потянул на себя. Жадно, так что дыхания не хватало — но кому оно вообще было нужно? Они оторвались друг от друга, только чтобы закрыть за собой дверь в комнату Гилберта.
Байльшмидт повалил Феликса на кровать, увлек в новый поцелуй, вжался пахом в пах, так что Феликс застонал — громко, несдержанно. В ответ Лукашевич рукой скользнул Гилберту в штаны, сжал член через тонкую ткань трусов, подмял Гила под себя, спустился ниже для удобства. Приспустил штаны с трусами, пьяно улыбаясь, и насадился ртом на стояк, с удовольствием ощущая, как чужие пальцы сжимают волосы, задавая темп. О да, вот так — он этого с самого обеда ждал!..
Гилберт резко отстранил его от члена, потянул вверх, к себе, поцеловал — глубоко, чувственно — и оказался сверху. Красные глаза потемнели от возбуждения, Феликс двинул бедрами вверх, потираясь о член, и Гилберт прикусил губу, сдерживая стон, — ну же, давай, возьми, как ты любишь!
Феликс облизнулся, потянулся за поцелуем, и когда Гилберт осторожно провел пальцами по его щеке — дернулся, как от удара. Гил смотрел серьезно и внимательно, пытался игнорировать свое возбуждение, даже нахмурился для дополнительного эффекта, но Феликс знал, что он долго не выдержит. Сейчас ему совсем не хотелось ни о чем думать. Лукашевич улыбнулся сладко фирменной улыбочкой, посмотрел в глаза — проникновенным долгим взглядом, полным желания, — и скользнул языком по губам, приглашая. Гилберт склонился над ним, поцеловал нежно, почти целомудренно, и, шумно выдохнув на ухо что-то на немецком, потерся стояком о бедро.
Приподняв бедра, Феликс спустил брюки, обхватил Гилберта одной рукой, крепче прижимая к себе, а другой нашарил на тумбочке заранее приготовленную баночку смазки.
— Давай же, — прошептал он — скользкие пальцы проникли в дырочку, растягивая, пока Гилберт покрывал поцелуями его шею.
Феликс выдавил еще смазки на ладонь и обхватил член Гилберта, направляя его в себя, — было немного больно, у них давно не было нормального секса, но даже эта боль отдавалась волнами удовольствия по телу. Как же давно Феликс об этом мечтал!
— Да-а, — простонал он, ногтями впиваясь Гилберту в спину.
Не думать ни о чем, забыться в удовольствии, наслаждаться собой и чужим членом в заднице — и плевать на все проблемы, плевать на Карасубу, плевать на копошащийся комок в груди.
— Так хорошо, Гил, пожалуйста, вот так, еще, прошу, Гил…
Всем, что имело сейчас значение, было удовольствие — от прикосновений, от поцелуев, от плавных, размеренных толчков. Такое знакомое — но такое чужое.
— Я так скучал, как же я скучал!..
Перед глазами поплыло, но Феликс не обратил внимания — ему было так хорошо, так приятно, так сладко там, внизу, и это щемящее чувство в груди… Он хотел застонать, но у него не получилось — не хватило дыхания, — и вместо этого Феликс всхлипнул.
— Я, — он сглотнул, оборвав себя на полуслове — Гилберт расплывался перед ним нечетким пятном. — Я так скучаю, Гил!
Байльшмидт обнял его — теплыми сильными руками прижал к своей груди, усадил на колени и осторожно, на пробу, провел рукой по волосам.
— Тише, малыш, тише, — пробормотал он. — Давай, выговорись, поплачь.
Ну зачем? Почему он просто не сделал все, как обычно?
Феликс снова сдавленно всхлипнул — комок в груди распускался, раскрывался, давил и мешал дышать. Все ведь так хорошо начиналось! Лукашевич уткнулся носом Гилберту в шею — он еще пытался держаться, но тот продолжал гладить, нежно, не как обычно гладил, и Феликс не смог.
— Я не могу без него, — выдохнул он, когда рыдания перестали сжимать горло. — И он знает!.. Он назло… — эта мысль заставила его снова захлебнуться слезами. — Я хочу… я скучаю по нему, Гил, я так скучаю, — Феликс судорожно вдохнул. — Я не могу выкинуть его из головы, просто не могу! Это меня с ума сводит… И ты, — он поднял взгляд на Гилберта — тот смотрел куда-то в стену, серьезный и задумчивый, — только с тобой я обо всем этом забываю. И теперь из-за учителя Карасубы у меня и этого не осталось! Я не могу так больше, Гил…
Гилберт его поцеловал — напористо, властно, — и Феликс потерялся в ощущениях. Мягкие прикосновения к спине и волосам, соленый поцелуй и отчаянное биение освободившегося сердца. Ну почему так трудно дышать?
— Разберемся, — оскалился Гилберт. — Одевайся, скоро Куро вернется.
Он подтолкнул Феликса с кровати и шлепнул по заднице, так что тот рассмеялся. «Разберемся», да?
Внушает… доверие.
***
Когда Куро Карасуба, терзаемый дурными предчувствиями, вернулся в блок, который он делил с Гилбертом, сексуальных несовершеннолетних мальчишек там, к его великому облегчению, не было. Байльшмидт пил чай на кухне — он выглядел задумчивым и печальным, и Куро не смог пройти мимо.
— Гилберт, — окликнул он. — Я присоединюсь?
— Конечно, — кивнул тот. — Я как раз хотел обсудить кое-что по поводу ваших занятий.
Гилберт был завучем по воспитательной работе, поэтому о занятиях он с другими учителями разговаривал исключительно на равных, но Карасуба все же насторожился. Он кинул в кружку пакетик с чаем и залил его водой.
— Как проходят уроки в третьем «А»? — Куро знал, кто именно учился в этом классе, поэтому тут же неуловимо расслабился.
— Неплохо, — ответил он, присаживаясь напротив. — Ребята старательные, только отвлекаются много.
— Ну, это во всех классах так, — улыбнулся Гилберт. — Никаких проектов им давать в ближайшее время не планировали?
— Только три лабораторных на дом до тестов, — пожал плечами Карасуба.
Гил снова задумчиво посмотрел в окно. Куро выловил пакетик из кружки и отпил горячий чай, наслаждаясь ароматом. Он пока не понимал, чего хотел Гилберт.