— Я бы на твоем месте радовался, — хмыкнул Ловино.
— Не могу, — признался Феличиано. — Он все время занимается с другими учениками, готовит их к соревнованиям, помогает им, дает советы. И совсем забыл про меня. Я думал, мы друзья, а оказалось…
Ловино смотрел на него, как на полного кретина, и Феличиано чувствовал его скептицизм даже через монитор ноутбука и тысячи разделявших их километров. Потом брат тяжело вздохнул — так тяжело, словно имел дело с непроходимым идиотом, — и приложил ладонь к лицу в красноречивом жесте.
— Я даже не знаю, стоит ли мне это комментировать, — наконец выдал он.
У Феличиано задрожали губы. Ловино был прав — нечего тут даже обсуждать. Все на поверхности настолько, что даже слепой младенец — и тот бы разобрался. Но это ведь была лишь одна сторона, малая часть проблем и вопросов, на которые Феличиано хотел, но не мог получить ответы. Обсуждать остальные он бы не решился ни с кем — даже с Ловино.
— А чем ты занимаешься, братик? — через силу улыбнувшись, спросил он.
Тот неопределенно махнул рукой и зевнул.
— Кучей взрослых дел, — ответил он. — Кто бы мог подумать, что для открытия долбаной пиццерии нужно собрать столько бумаг!
— Ве-е, так ты все-таки…
— Спи, идиот, — прошипел Ловино, поднявшись из-за стола — теперь Феличиано мог видеть, что его брат в одном белье. — Да. Да, скоро. А теперь проваливай, — он снова рухнул на свое место. — Извини.
— Передавай ему привет, — несмотря на всю головную боль последних дней Феличиано не смог сдержать улыбку.
— Сам передавай, если так хочется, — покраснел Ловино. — Тоже мне, нашел посыльного.
— Так значит, все хорошо?
Он не мог не спросить — летом эти двое были в ссоре, и на каникулах Феличиано не то что не видел Тони, он даже спрашивать о нем у брата боялся. Причину он, однако, узнал. Из первых рук она звучала примерно так: «Этот придурок полнейший кретин, и я не собираюсь терпеть его идиотские капризы!» Путем долгих наблюдений и кропотливого сбора информации эти превратилось в: «Тони хочет уйти с работы, на которую его устроил отец, и переехать в Валенсию, чтобы там открыть свой ресторан».
— Как видишь, — Ловино снова посмотрел куда-то в сторону. — Может, вам без меня пообщаться? Так вали спать, придурок! — он вернулся к Феличиано. — Тебе привет. И наверное, я пойду. Этот идиот не может заснуть один.
— Конечно, — Феличиано кивнул. — Спасибо, братик!
Ловино закатил глаза, махнул рукой на прощание и отключился. Феличиано снова остался один в пустоте и темноте. Он сидел на кухне — там в такой поздний час уже никого не было, и он мог не бояться, что разбудит соседа. Единственным источником света была синеватая подсветка ноутбука, но после разговора с братом Феличиано закрыл его. Из окна на него смотрели звезды — их почти не было видно из-за стекла и освещения на улицах, но Феличиано знал, что они там, сверкают в черном небе — как россыпь жемчуга на бархате.
Нормально ли это — любить своего учителя? И настоящие ли это чувства или он просто вбил их себе в голову? А что сам Людвиг чувствует по отношению к нему? Что, если для него Феличиано — лишь один из множества подопечных, которым он дарит свое внимание? Должен ли он пытаться что-то изменить? Стоит ли признаться, чтобы больше не мучить себя и Людвига? Не сделает ли он все только хуже? А если даже Людвиг испытывает те же чувства — что им делать дальше? Если кто-то узнает — какими последствиями это грозит им обоим? Стоит ли оно того? Есть ли у них вообще какое-то будущее?
Столько вопросов — и ни одного ответа. Феличиано вытер слезы и, прихватив ноутбук, отправился к себе. Старший братец верно говорил: «Вали спать». Во сне мысли не преследуют нескончаемым потоком, и сомнения не обуревают душу. Во сне он может быть счастлив. Во сне они могут быть вместе.
***
Утром на тренировке все вышло из-под контроля. Людвиг оставил Феличиано тренироваться одного — тот пожал плечами и начал разминку, как делал это обычно. Мюллер в это время занимался с несколькими парнями из клуба легкой атлетики: засекал время, за которое те пробегали дистанцию, подбадривал и контролировал, чтобы неопытные школьники себя не покалечили. Феличиано закончил и присел на траву, наблюдая за занятием, — или, вернее сказать, за Людвигом. Он мог видеть только его спину: мышцы перекатывались под тонкой тканью футболки, и Феличиано хотелось потрогать — провести ладонью по лопаткам, сжать плечи, помассировать, чтобы Людвиг расслабился, прикоснуться губами… Нет, стоп. Это было совершенно лишним и неуместным.
Если что-то и имеет право называться неправильным — так это сексуальные фантазии с участием собственного учителя.
Феличиано сглотнул. Несмотря на всю неправильность, такие мысли ему нравились. В них не было сложных вопросов, философских размышлений на небольшой семинар и сомнений. Зато в них было удовольствие — и больше, пожалуй, ничего. Ничего лишнего.
Когда Людвиг подошел к нему, Феличиано думал, что было бы здорово однажды попробовать его кожу на вкус. Интересно, каково это? Поцеловать, укусить, лизнуть — позволить себе хоть что-то большее, чем просто смотреть. Людвиг протянул ему руку и что-то сказал — Феличиано не слышал за своими мыслями, и вместо того чтобы подняться, по-детски ткнулся носом в раскрытую ладонь. У Мюллера была сухая жесткая кожа с мозолями, его рука пахла песком и кофе, и его пальцы дрогнули, как будто он чесал собаку за ухом, когда Феличиано щекой прижался к ним.
Это неправильно. Так нельзя. Не на виду у доброй половины школы.
Феличиано пытался уговорить себя отстраниться, но не мог. А Людвиг убрал ладонь много позже, чем того требовала ситуация. И намного мягче, чем Феличиано заслуживал.
— Закончим на сегодня, — сказал Людвиг. — Ты засыпаешь на ходу. Прими душ и постарайся поспать после занятий.
— Так точно, учитель! — с трудом нацепив маску улыбчивого дурачка, отдал честь Феличиано. — Спасибо.
Он чувствовал, как Людвиг провожает его тяжелым взглядом. Что же у него на уме?.. Варгас отдал бы всю пасту в мире за ответ на этот вопрос, но если кто-то и знал его, то либо ему не нравилась паста, либо нравилось смотреть на мучения Феличиано. И то, и другое в равной степени делало его последним мерзавцем.
И снова по кругу — душ, уроки, занятие в клубе, работа над портфолио, домашка, бесплодные рассуждения перед сном и, наконец, робкое забытье. А с утра — тренировка, душ, уроки…
Поскорее бы прошел этот чертов Ундокай, поскорей бы кончилась проклятая осень!
Тогда все вернется в норму, и у Людвига не будет других забот по утрам, помимо тренировки с Феличиано. И они смогут быть друзьями после учебы, ходить на прогулки, готовить ужин и проводить время вместе. Тогда Феличиано не будет больше волноваться, снова начнет рисовать что-то, кроме крепкой рельефной спины, идеального пресса и того, что находится ниже. А дальше… Дальше будет выпускной, и он улетит в Венецию, и больше не будет думать, задаваться вопросами морали и терзаться от неправильности своих чувств. Да и останутся ли эти чувства?
Феличиано закрыл лицо ладонями и беззвучно застонал. Невыносимо.
Все это, все, что происходит, — просто невыносимо. Он на это не подписывался, он несогласен, заберите все назад и выплатите компенсацию. К черту такое, к черту. И на компенсацию плевать — только пусть ничего не будет.
А ведь если он признается — все закончится.
Эта мысль заставила Феличиано встрепенуться. Действительно, хорошо или плохо — неважно, после его признания все закончится. Не останется вопросов без ответов. Не останется сомнений «а что, если». Ловино говорил ему об этом давным-давно, но он, как обычно, все усложнил. Окружил себя ворохом предрассудков и страхов, хотя стоило всего лишь сделать шаг — один шаг навстречу. Неужели жизнь его так ничему и не научила? Лгать и подавлять — худшее, что можно сделать с чувствами.
После уроков Феличиано заглянул в зал — Людвига там, конечно, не было. Он всегда занимался с ребятами из клуба на заднем дворе перед Ундокаем. Варгас вышел наружу, взглядом отыскав фигуру учителя — тот возвышался над учениками и сверкал белоснежной майкой.