— Пой не для широкой, — пожал плечами тот и улыбнулся как-то уж слишком скверно. — Ты же сам говорил, что я не просто публика, — Мэттью пришлось кивнуть. — Тогда спой только для меня, Мэтти.
Этому он уже не мог сопротивляться.
Йонг Су собирался сходить с ним на первую репетицию, чтобы убедиться, что эта покорность — не какой-то хитрый прием, чтобы от него отделаться, но перед дверью в кабинет музыки Мэттью остановился.
— Я не сбегу, не волнуйся, — улыбнулся он. — Но пусть моя песня будет для тебя сюрпризом, ладно? Иначе какой смысл мне петь ее перед всеми?
— Звучит интересно, — подмигнул Йонг Су. — Я согласен с твоими условиями.
Они пожали друг другу руки, и Им тут же исчез в переплетении коридоров, а Мэтт остался один на один с дверью. Он мог бы сбежать сейчас, но совесть и бесконечное чувство вины перед Йонг Су наверняка заставили бы его вернуться. Поэтому Мэттью, постучав, заглянул в кабинет.
— Учитель Эдельштайн? — позвал он.
Тот оторвался от заполнения бумаг и посмотрел на Мэтта своим фирменным «зачем пожаловал, уходи» взглядом.
— Я хотел бы спеть на прощальном концерте, — помявшись немного, продолжил Уильямс. — И, если вас не затруднит, вы могли бы мне аккомпанировать?
— Твое рвение похвально, Мэттью, — Родерих поднялся из-за стола. — Но сможешь ли ты выступить достойно? — он подошел к фортепиано и, откинув крышку, сыграл простенькую мелодию. — Знаешь эту песенку про звездочку?
— Знаю, — Мэтт подошел ближе и встал у учителя за спиной.
Родерих кивнул ему, перебрал ноты для второй руки и заиграл. Мэттью вступил, когда мелодия начала повторяться.
— Twinkle, twinkle, little star, — он мягко протянул окончание. — How I wonder what you are! Up abo…
Родерих остановился и повернулся к нему с выражением искреннего недоумения на лице.
— Как долго ты собирался скрывать свой талант? — строго спросил он. — С такими данными ты мог бы!..
Мэттью знал, что он «мог бы» — все учителя твердили ему об этом в один голос, — но он никогда не распоряжался собственной жизнью на самом деле. Родерих, видимо, подумал о том же, потому что оборвал себя на полуслове.
— Какую песню ты бы хотел спеть? — спросил он вместо этого.
— Честно говоря, я не думал об этом, — Мэттью невольно покраснел под строгим взглядом учителя. — Мой друг попросил меня спеть, и я не смог ему отказать.
— Вот как, — Родерих приподнял брови. — Тогда о чем?
— Мне все равно, наверное, — пробормотал Уильямс. — Что-нибудь достаточно грустное, только и всего.
Родерих подавил тяжелый вздох.
— Слушай, Мэттью, — он поднялся со своего места и положил руки Мэтту на плечи. — Я знаю, ты не хотел оказаться в этой ситуации, — тот кивнул. — Но раз уж ты в ней оказался, постарайся извлечь для себя как можно больше выгоды. Вырази в своей музыке все то, что не можешь выразить словами.
— Но я ведь сам не знаю, — растерялся Мэттью. — Как мне подобрать чужие слова, если я и собственные не могу?
— Любовь? — вздохнул Родерих.
Мэттью залился краской.
Эдельштайн вернулся за фортепиано, прикрыл глаза и сидел какое-то время, вслушиваясь в тишину. А потом, легко коснувшись пальцами клавиш, сыграл до боли знакомую мелодию. И Мэтти понял, что Родерих попал в точку.
***
В день концерта в зал забилась без преувеличений вся школа. Для членов комиссии выделили самые лучшие места перед сценой, предложили подушки и пледы, а перед их креслами поставили столик с закусками и напитками. Наиболее удачливым ученикам и учителям удалось отвоевать сидячие места, но многие все равно теснились вдоль стен. Мэттью достался стул возле прохода — Альфред и Йонг Су уступили ему в награду за сегодняшнее выступление. Сами они уже благополучно скрылись за кулисами, а Мэттью предстояло прождать почти целый вечер — его песня значилась в списке одной из последних.
Номера, полные отчаяния, светлой грусти и неуместной драмы, сменяли друг друга. Джонс и Йонг Су выступали на подтанцовке у группы младшеклассников. Их номер рассказывал историю влюбленных, которые никак не могли быть вместе из-за разделявшей их стены. Под конец Мэттью и сам растрогался — история не слишком хорошо завершилась для всех.
К моменту, когда ему предстояло выйти на сцену, Мэтт пребывал в не самом подходящем для выступления настроении. Как тут петь, когда глаза на мокром месте? Да еще и Йонг Су с Альфредом так и не вернулись после своего номера, а ведь Мэттью согласился на это только из-за их просьбы.
— Ты выглядишь не слишком здоровым, — прищурился Родерих. — Все в порядке?
Мэттью открыл рот, чтобы убедить учителя в своем хорошем самочувствии, но потом только ниже опустил голову.
— Он не пришел, — просто сказал он.
Эдельштайн неловко похлопал его по плечу и улыбнулся, поджав губы.
— В зале полно народу — вы могли разминуться.
Двое учеников подхватили синтезатор и вынесли его на сцену, пока ведущие отыгрывали свои роли, отвлекая зрителей. Мэттью сглотнул — от волнения начинала кружиться голова. Только бы слова не перепутать! Если он забудет, учитель Эдельштайн сможет подпеть вместо него, но если перепутает — будет полный провал.
Первый шаг на сцену ослепил его. Под шум беснующегося зала, Мэтти кое-как добрался до стойки с микрофоном и поправил его под свой рост.
— Я хотел бы спеть «Hallelujah», — тихо пробормотал он, наконец, охватив взглядом весь зал. — Наш завуч, учитель Эдельштайн, любезно согласился мне аккомпанировать.
Ученики разразились градом аплодисментов, и Мэттью невольно растянулся в улыбке. Хотя бы один из них точно получит свою долю выгоды с этого выступления.
Когда овации стихли, Родерих взмахнул руками над клавишами и осторожно, словно пробуя дорогое вино, провел по ним пальцами. Знакомые звуки заполнили собою все вокруг, Мэтти неуловимо расслабился, сделал глубокий вдох и запел.
— I heard there was a secret chord,
That Rodʼrich played and it pleased the lord.
Он обернулся на учителя Эдельштайна и они обменялись улыбками.
— But you donʼt really care for music do ya?
Мэтти посмотрел в зал, туда, где возле выхода толпились ученики старших классов, которые выступили совсем недавно.
— And it goes like this: the fourth, the fifth,
The minor fall and the major lift.
The baffled king composing: hallelujah…
Вдоль стен стояли сплошь знакомые из его параллели и пятиклассники, но того, кого Мэтт хотел увидеть больше всего — не было.
Кому же теперь петь, если Йонг Су не пришел?
— Your faith was strong, but you needed proof,
You saw her bathing on the roof…
Her beauty and the sunshine overthrew ya.
Может, в песне и был лунный свет, но пел ее Мэттью, а не Леонард Коэн, и, как и сказал Родерих, он пытался с ее помощью выразить свои чувства. А Йонг Су свою девушку встретил при свете солнца — не под луной.
— She tied you to a kitchen chair,
She broke your throne, she cut your hair…
В действительности Сакура принесла несчастья только для Мэттью, но ему очень хотелось верить, что Ямато открыла где-то внутри Има ящик Пандоры, что пусть и незаметно, но она пыталась уничтожить его. Тогда у него, по крайней мере, появился бы шанс его спасти.
— And from your lips she drew the hallelujah!
Ближе, теперь между рядов — может, они там? Мэтти заметил светлую макушку, но это оказался не Альфред, а один из новичков клуба рисования.
Интересно, если бы Йонг Су был здесь, он бы понял, о чем поет ему Мэттью?
— I did my best, it wasnʼt much.
I couldnʼt feel, so I learned to touch,
Iʼve told the truth, I didnʼt come to fool ya.
Может, с той стороны? Мэттью искал уже в середине зала, но так и не смог заметить Йонг Су. Конечно, он не пришел — зачем ему вообще быть здесь, если можно развлекаться с Альфредом и играть в супергероев?
Мэтт ведь не сделал ничего особенного — ерунда, какая-то песня.
— And even though it all went wrong…
Да уж, насколько же все пошло под откос! Все должно было быть не так, совсем не так. Мэтту стоило поцеловать Йонг Су — тогда, в палатке, или потом, когда они вместе ходили на Танабату, или в любой другой момент, которых у них были тысячи.
— Iʼll stand before you new and strong
With nothing on my lips, but hallelujah.
Он вовсе не был сильным. И новым себя тоже не ощущал. Но стоял на сцене Мэттью только для одного человека.
— Well, maybe thereʼs a God above,
But all I ever learned from love
Was how to shoot at someone who outdrew ya.