— Удачи, — одевшись, бросил Карасуба.
— И вам того же, — отсалютовал Гилберт, поджав губы.
Ваня молча кивнул ему. Гил проводил взглядами их спины, и только когда за ними закрылась дверь, позволил себе выругаться сквозь зубы. Облегчение обрушилось на него удушливой волной — он понял, насколько сильно беспокоился и нервничал, как переживал, боялся, сдерживался и волновался. Весь этот проклятый вечер он дышал через раз.
Гилберт поднялся из-за стола — больше его там ничего не держало и, что бы себе ни надумали Куро и Ваня, он не собирался провести ночь в компании одной из тех девчонок. Он просто прекрасно понимал намеки, и если кому-то нужно было провести пару часов наедине — что ж, он не против напиться до поросячьего визга за это время. А делать это лучше всего прямо за барной стойкой — там, по крайней мере, всегда есть тот, кто наполнит опустевший бокал.
— Рассчитайте столик, пожалуйста, — он тряхнул головой в приблизительном направлении. — И еще пиво для меня.
И как он все-таки докатился до такого?
Гилберт снова подумал о Феликсе — он перевернул его жизнь с ног на голову, разрушил идеальный мир, ворвался, как сметающий все на своем пути шторм. Почему Гил вообще поддался его очарованию? Что такого было в Феликсе, чего не было у Гилберта?
Тогда у них с Ваней как раз были трудности в отношениях — если, конечно, можно так выразиться. Ваня боролся со своим жутким альтер эго, а Гилберт в это время трахал все, что выглядело привлекательнее его покойной бабушки, вместо того, чтобы помогать Брагинскому. Звучит даже хуже, чем было на самом деле, но у Гилберта были причины так поступать — по крайней мере, он мог убедить в этом себя. Иван, в конце концов, тоже не был ангелочком, а под конец и вовсе с катушек съехал — один только случай с Яо чего стоил.
Гилберт не позволял себе думать, что бы изменилось, не будь он таким повернутым на себе кретином — может, он сумел бы помочь Ване преодолеть его болезнь и спас жизни десятку тощих кошек, обтянутых линялой шерстью; может, Ване не пришлось бы увольняться из «Кагами» и уезжать в Россию; может, они все еще были бы вместе. Но Гил никогда не клялся Брагинскому в вечной любви и верности — и не заставлял того клясться в ответ. Требовать от него невозможного было бы просто несправедливо.
А Феликс появился в его жизни как раз в тот момент, когда Гилу это было необходимо больше всего — тогда без видимых причин снова вернулся Иван, он бил и насиловал Гилберта, и тот думал, что Ваня больше никогда не вернется. Ему так хотелось, чтобы хоть кто-то снова смотрел на него влюбленными глазами, так хотелось обладать кем-то, быть кому-то нужным, что когда Лукашевич исполнил все его желания одним взглядом — он просто не смог устоять. Потом вернулся Ваня, в какой-то момент все стало хорошо — они пытались вместе победить его болезнь, Гил подбадривал Ваню, тот боролся с кошмарами и почти не спал… Байльшмидт забыл о Феликсе, но ровно до тех пор, пока снова не поссорился с Ваней — в этот раз по своей и только своей вине. Он тогда поссорился вообще со всеми своими друзьями, а Лукашевич как будто только этого и ждал — ворвался к нему с поцелуями, смотрел шальными глазами и подставлялся так страстно и охотно, что у Гила снесло крышу. Феликс помог ему помириться с Родерихом и вдруг оказался хорошим другом, на которого Гилберт всегда мог положиться. Другом, который нуждался в Гиле так же, как тот — в нем. В таком положении все оставалось до следующего появления Ивана — потом начались побои, снова насилие, снова боль, и Брагинский каким-то образом снова узнал об измене. Гил не мог подвергать Феликса такой опасности, не мог показать перед ним свою слабость. Они практически не встречались и, стоило только Ивану исчезнуть на пару дней, как Лукашевич снова пришел к Гилу — он всегда приходил к нему сам. Тогда они крупно поругались, и именно тогда Гилберт впервые задумался о том, что своими неосторожными словами и поступками сам подвел себя к этой черте. Он потерял Ваню, он потерял все, что было ему дорого, и он не хотел потерять и Феликса тоже.
Он его не любил, но и Феликс никогда не говорил о своих чувствах. Их устраивали такие отношения. Может, Лукашевич и не мог дать Гилберту всей той любви и нежности, которыми его окружал Ваня, но ему нужен был Гил. Это подкупало, создавало иллюзию счастья, в которой хотелось раствориться, и Байльшмидт забыл о том, о чем забывать не стоило.
У их отношений не было будущего.
И, конечно, мир не упустил сладкой возможности как можно больнее напомнить ему об этом. «Я Куро Карасуба, новый учитель естествознания, и теперь буду жить с вами. Позаботьтесь обо мне». Еще и Торис этот…
Гилберт взглянул на часы — стрелки медленно двигались к двум, и он решил, что сеанс самоуничижения можно считать оконченным. Если Иван и Куро еще не закончили, он сможет просто проскользнуть мимо них в свою комнату и закрыться там до утра, как будто ему снова семнадцать, и он живет в общежитии с каким-нибудь отпетым ловеласом. Гил расплатился за пиво, надел куртку и вышел из бара. Морозный воздух обхватил его лицо в свои ладони, и тонкая кожа мгновенно пропустила холод внутрь — Гилберт зябко поежился. По пути он заглянул в круглосуточный супермаркет — обычно он закупался в продуктовом отделе торгового центра, но иногда забегал и сюда — и взял самый дешевый виски.
Блок встретил его тишиной — Гилберт даже порадовался, что не услышит всего происходившего между Куро и Иваном, вернись он на полчаса раньше. Хорошо, что у него всегда был повод выпить. Он скинул куртку, ботинки, поднял с пола пакет с нехитрыми покупками и прошел в кухню, щелкнув выключателем. Свет на несколько секунд ослепил его, но когда Гилберт привык, то сразу же столкнулся с внимательным изучающим взглядом.
— Ты долго, — улыбнулся Иван.
Гил едва не выронил пакет — спина мигом покрылась испариной, а ладони стали скользкими. Ему от самого себя было противно, но Гилберт ничего не мог поделать — подсознательно он все еще боялся Ваню.
— Я ждал тебя, чтобы попрощаться, — объяснил тот, заметив его реакцию. — В прошлый раз так и не смог решиться.
— А теперь трахнул моего соседа и сразу сил прибавилось, — сглотнув, криво ухмыльнулся Гилберт.
— О чем ты? — Ваня улыбнулся такой привычной, полной детского непонимания улыбкой. — Мистер Карасуба показал мне свои исследования и предложил совместный проект. Идея показалась мне интересной, так что я согласился.
— И все?
— Гил, — Брагинский рассмеялся. — Не все люди думают только членом.
— Ох, и как же я мог забыть, — вспыхнул Гил, — некоторые ведь предпочитают валить все проблемы на свое альтер эго.
Он знал, что эти слова больно заденут Ваню — и он хотел, чтобы тому было больно. Хотя бы немного, тенью той боли, которая все это время была с Гилом.
— Ауч, — Иван прикусил губу. — Это было довольно подло.
— Сбегать, не попрощавшись, тоже, — Гил выудил из пакета виски и поставил бутылку на стол.
Он поймал удивленный взгляд Брагинского и только пожал плечами.
— Мне жаль, что так вышло, — тот подошел к шкафчику и выудил из него два стакана, пока Гил доставал из холодильника оставшуюся еще с празднования Рождества шоколадку. — Я сбежал, как последний трус, но и тебе тогда было не до меня.
Он выразительно хмыкнул и поставил стаканы на стол. Гилберт молча разлил виски.
— Как в старые добрые, — прокомментировал Ваня.
— Слушай, Брагинский, — сделав глоток, Гил задумчиво поднял на него глаза. — Зачем ты вообще приехал?
— Не мог же я отказать твоей просьбе, — невинно пожал плечами тот.
— Мог, — отрезал Гилберт. — И должен был. От тебя всего-то и требовалось — написать вежливое письмо, что ты, мол, слишком занят и не можешь нанести визит.
— Тогда вот тебе честный ответ, — ничуть не смутившись, Ваня пристально посмотрел в глаза Гила. — Я хотел поговорить с тобой.
Гилберт допил свой виски и налил новую порцию. Иван последовал его примеру. Он ждал ответа, но Байльшмидт не знал, что сказать. Все смешалось и стало настолько странным и непонятным за это время: год назад он бы многое отдал, чтобы вот так посидеть с Ваней на кухне посреди ночи, но теперь это было… непривычно — только и всего.
— Ну, говори, — вздохнул Гилберт.