— Альфред… — Артур, покраснев, сморгнул подступившие слезы. — Не говори такие смущающие вещи, идиот! — он фыркнул и отвернулся, пряча улыбку.
Джонс рассмеялся, чувствуя, как в животе разливается приятное тепло, а сердце бьется немного быстрее. Он смог. И Артур даже не послал его ко всем чертям. Теперь-то он мог с уверенностью сказать, что все обязательно будет хорошо — уж он, Альфред, постарается.
__________
¹Le cri du Coeur (фр.) — крик души
²Matthieu, le bébé (фр.) — Мэттью, малыш
³Mon cher (фр.) — мой дорогой
⁴mon doux (фр.) — мой сладкий
========== Действие пятое. Явление VI. От рассвета до заката ==========
Явление VI
От рассвета до заката
Ранним утром — когда первые птицы только-только проснулись, готовые завести свою вечную песню; когда небо, еще не окрасившись ядовито-голубым, только начинает покрывать серое полотно теплыми рыжими, розовыми и сиреневыми цветами с востока; когда в воздухе звенит новизна, свежесть; когда для таинственности и зловещих предзнаменований уже нет места рядом с нами — мир прекрасен. И не нужны здесь яркие краски, они ведь только портят, только режут глаза, лучше пусть мягкий желтоватый луч пронзит небесный свод, озаряя все вокруг своим сиянием, привнося в извечный покой начало безумия, разрубая нежность одним взмахом. Только так — и никак иначе. В этом пастельном коктейле хочется раствориться, приравнять себя к природе, к небу, взмыть вверх вместе с шумными птицами, стряхнуть росу с листьев вместе с деревьями, прорости маленькой травинкой где-то возле дороги, пронестись с ветром над миром — чтобы насладиться умиротворением, чтобы принять себя, чтобы увидеть там, на востоке, где солнце встает, с каждой секундой посылая все новые и новые лучи, красящие разноцветный холст в голубой, на борьбу с серостью неба, надежду на будущее, надежду на свет, на хороший исход. И хочется, хочется, чтоб его, верить в лучшее, стремиться, мечтать! Хочется исполнять свои желания, приносить в мир счастье и гармонию, такую же, как нещадно разрушающее их сейчас солнце приносило в первые мгновения рассвета. Хочется жить.
И проблемы как-то невесомо отходят на задний план, о них и вспоминается с трудом, когда легкий ветерок раздувает ночную рубашку с гавайским узором, теребит волосы, играя с послушными прядями, когда солнце слепит глаза, открывая перспективы грядущего, когда мир — вот он, прямо перед тобой! — невинный и прекрасный в своей утренней чистоте, полный новых возможностей, готовый распахнуть тебе двери по первой просьбе. И грех не воспользоваться, грех не испытать себя, не приблизиться еще немного к этой пропасти под ногами, не раскинуть руки в наивном стремлении обнять этот прекрасный дивный мир, встречающий новый день во всей красе, не завопить во все горло, вторя птицам, разрывающим привычную тишину. Вот он я! Встречай, мир!
А когда силы оставят — обессилено отойти, чувствуя, как ветер, шурша древесной листвой, приветствует тебя, приглашая присоединиться к какой-нибудь абсурдной затее, если, конечно, есть сейчас что-то абсурднее разговоров с ветром. Счастье. Тихое, спокойное счастье, разливающееся внутри, прочно поселившаяся там надежда на мир и радость, улыбка на губах — и больше ничего не надо. Прекрасный рассвет — сиюминутный позыв природы — подарил все, что мог, отдал всего себя, сгорел, растворяясь в нежной пока еще голубизне, на благо тех, кто будет бегать под этим безумно синим небом, не задумываясь хоть на секунду остановиться и оглядеться вокруг. Мир прекрасен. Прекрасен.
Прошедшая ночь была для Альфреда одной из самых тяжелых ночей в его жизни. Он думал. Думать Альфред, конечно, любил, но когда мысли, назойливым роем жужжа в голове, мешали спать, а стоило только закрыть глаза, как мозг услужливо рисовал то жуткие картины из каких-нибудь триллеров, то не самые цензурные сцены с задворок подсознания, удовольствия это не приносило. Только головную боль, желание заняться хоть чем-нибудь, кроме отлеживания боков, и жгучий стыд. Он ворочался с боку на бок, ежеминутно вздыхал с особой тяжестью, с интересом разглядывал темный потолок, слушал сопение Мэттью, который, несмотря на очевидные угрызения совести, заснул более чем быстро, и думал. Думал, думал, думал… Думал! То о смысле жизни, то об Артуре, то о том, что на улице под окнами кто-то бродит, то о соседях, никто из которых, конечно, не мучился так же страшно, как он, то о том, что за ним могут прилететь инопланетяне, и как на подобное отреагируют остальные — тот же Уильямс, который, конечно, проснется от душераздирающих воплей. Инопланетян, разумеется, ведь он — герой — и звука не издаст: молча наваляет всем Чужим и скромно спустится на землю, чтобы забрать полагающуюся награду. Гамбургеры. О, да, по гамбургерам он уже успел соскучиться — не было возможности каждый день бегать за ними в соответствующее заведение. А потом Чужой вылез из его живота. Черт, только засыпать начал!
Решившись, Джонс бесшумно соскользнул на пол, огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться, и нажал на выключатель ночника. Комната озарилась неярким желтоватым светом, в углах залегли подозрительные тени, а на соседней койке заворочался Мэттью, видимо, проснувшийся от «бесшумных» передвижений и «слабого» освещения. Ал замер с книгой в руках и надеждой в сердце, что Мэтт, привыкший к смене обстановки, но не растревоженный никакими новыми шумами, снова погрузится в царство Морфея. Он даже дышать перестал: так и застыл, поджав одну ногу, приподняв руку с томиком — нет, не романа известного русского классика, а всего лишь комикса про супергероев. Чтения классики ему хватало и на уровне школьной программы, так ведь нужды драмкружка и без того требовали сверх еще пару рассказов в месяц, чтобы по ночам зачитываться Достоевским или Толстым.
— Альфред? — тихо позвал с кровати Мэттью слабым голосом, разрушая все светлые надежды Ала.
— Извини, разбудил тебя, — виновато отозвался он, наконец вдыхая и перемещаясь обратно на кровать.
— Ничего, — в голосе Мэтта послышалась улыбка. — Не спится? Обычно тебя не добудишься.
— Ну, что-то вроде, — кивнул Альфред и, нацепив на нос очки, погрузился в чтение.
В комнате вновь стало тихо: только шелест страниц от читаемого Альфредом комикса, да шорох белья, когда Мэттью ворочался, пытаясь утроиться поудобнее. Чтение не помогало отвлечься — оно только наталкивало на старые мысли какими-нибудь мелкими деталями. У героев, как оказалось, не только спасение мира от какой-нибудь необычной опасности на уме — они ссорились из-за мелочей, влюблялись, решали дела по работе, жили обычной человеческой жизнью. Джонс устало прислонил книжку к лицу, вдыхая горячо любимый запах типографской свежести, горьковатый, но нисколько от того не теряющий своего обаяния. Нет, с этим точно нужно было что-то делать!
— Мэтт? — тихо позвал он, бросив взгляд на сжавшегося на кровати Мэттью, но тот никак не отреагировал на призыв Альфреда, отчего тот решил все-таки не будить несчастного и попытался вновь вернуться к комиксу.
— Мм? — слабо протянул из-под одеяла спустя некоторое время Уильямс, а потом послышался зевок и едва уловимый скрип матраца, говорящий о том, что он приподнялся над теплым ложем.
— Можно с тобой поговорить? — неловко улыбнулся Ал, откладывая том в сторону и серьезно глядя на Мэтта.
— Конечно, — вернул улыбку тот, поудобнее устраиваясь у себя в постели. — Кажется, я догадываюсь, о чем… — заметил он, тяжело вздохнув и не снимая с лица улыбки, кажущейся теперь вымученной.
— О Франциске, — кивнул Альфред, подтверждая догадки Мэттью. — Ты сказал, что не знаешь, нравится ли он тебе… Но я не понимаю. Если нравится — то нравится, если нет, то ты либо равнодушен к нему, либо он тебе противен. Как можно сомневаться?
— Альфред, — Мэтт посмотрел на него внимательным, долгим взглядом. — Я знаю, что он тебе не нравится, и ты желаешь мне добра, поэтому начнешь всячески отговаривать. Не нужно, я знаю все, что ты скажешь, я не такой уж глупый и наивный. Мне и правда нравится Франциск, — Джонс со страдальческим стоном упал на подушки, закрывая лицо руками. — Но не так, как тебе… — Мэттью оборвал реплику на полуслове, решив, что сегодня не лучший день для иронии, — как ты мог бы подумать, — быстро поправился он.