– Чаю хотите? – спросили Тома.
Зарина отрицательно замотала головой.
– Знаете, тате, ведь ритуал может продлиться и до утра, - женщина поправила свой платок.
Она хотел ещё что-нибудь прибавить, и даже воздуху для этой цели набрала, но вдруг закатный вечер прорезал нечеловечий, измученный, болезненный крик, похожий на продолжительный басовитый птичий клёкот.
Под утро Камал вывел Руслана под локоть. Парень был бледен, изо рта тянулась ниточка буровато-желтой слюны. Измученный Рус не мог даже глаз открыть, перебирал ногами, опираясь на Камала, который был так же жизнерадостен и весел.
– Вот, - сказал баксы, и совершенно неожиданно рыгнул прямо в лицо ошарашенной Зарине.
– Это от злых духов, - пояснила Томирис.
Камал протянул женщине обыкновенную швейную иголку, которую держал за ушко бумажной салфеткой. Иголка была вся заржавлена.
– Бери иглу и вези подальше от брата, подальше от людей и туда воткни, где никто её никогда не сможет отыскать! – наказал баксы, затем внезапно запел песню, лишенную смысла, состоящую из набора не связанных между собою слов на разных языках и пустился в пляс, бросив иголку на землю, выпустив локоть Руслана.
Зарина подхватила падающего брата, который был необыкновенно холодным на ощупь, усадила его на лавку и потянулась за иглой, но Томирис перехватила её руку.
– Ащщ! – шикнула она. - Не вздумайте голыми руками брать!
Зарина подняла иголку салфеткой, надёжно её замотала и спрятала в кошельке. Баксы продолжал петь и плясать. В качестве гонорара Камал запросил обыкновенную детскую раскраску… для девочек.
*
Ржавая игла это вам не шутки! Жанболат получил несколько уколов в травмпункте, наутро язык распух и еле умещался во рту парня. Поднялась температура, изо рта текла слюна, а проглотить таблетку антибиотика было решительно невозможно.
Больной парень лежал в постели и обливался нездоровым потом. Несколько раз забывался он зыбким сном, но очень скоро начинал задыхаться и тут же просыпался. Найдя наконец удобное положение, Була оперся о спинку кровати и задремал в сидячем положении. Ему ничего не снилось, кроме звука чьего-то сиплого, грубого голоса, который не переставая клекотал:
«Жрать! Жрать! ЖРАТЬ!!!»
Глава четвёртая. Девятый сын.
Странницы закончили свои рассказы глубокой ночью, когда женщины давно уж спали, а Ерназар клевал носом на ворохе подушек.
Восемь Ерназаровских сидели и внимали рассказам, открыв от удивления рты. Жаба зевнула, не стесняясь раззявив непомерную свою пасть и сказала:
– Ох и устали мы. Выпьем персидского вина, джигиты, да ляжем спать.
Братья никогда ещё не пили ничего крепче кумыса. Услыхав про вино они возбудились, захотели попробовать диковинного напитка, да спрашивать у отца на то дозволения не хотели.
– Сходи к коням, сестрица, принеси бурдюк, - кивнула Жаба Гадюке.
Та встала, припав на одну ногу (ей трудно было поддерживать людскую форму и уже проступали на щёках чешуйки, а ноги срастались в хвост) и вышла из юрты. У коновязи дремали не расседланные кони-мыши. Гадюка сняла с жеребца Жабы сосуд с вином, откупорила деревянную пробку и наклонилась над горлышком. Она выпустила тонкие спицы гадючьих клыков, надавила на ядовитые железы и спустила в бурдюк свой яд.
Войдя в юрту с сосудом, Гадюка незаметно сунула Жабе в лапу свою чешуйку и разлила вино по пиалам. Восемь Ерназаровских выпили по глотку и отравленные ядом Каменной Гадюки окаменели. Жаба раскрыла пасть и один за другим проглотила их, утрамбовав в своё растяжимое брюшко.
Конь, сотворённый из мыши не выдержал натуги, его чары развеялись, и Жаба рухнула на песок у пещеры Кумшу, изрыгнув восьмерых перепачканных её желчью обратившихся в каменные изваяния джигитов. Был розоватый рассвет, Владыка не спал, охраняя покой своего отпрыска Каражала.
– Один, два, три, - начал подсчёт Кумшу. – Семь, восемь… Восемь?! – вскрикнул он и насупил свои кустистые брови. - Мне нужны все девятеро!
Рассвирепев он поднял свой костяной посох и уже хотел было раздавить Жабу, но тут вмешалась Гадюка:
– О, мой господин, - она кинулась тому в ноги. – Но девятый сын Ерназара хворый младенец, что был рождён раньше срока! – она всползла к уху Кумшу, оплетая его своими пёстро-серыми кольцами и зашептала. – Не уж то великий Кумшу убоится младенца?
Кумшу кивнул, повёл плечами и разжал гадючьи объятья (та шлёпнулась на гальку).
– Что же, - заговорил он. – Хорошая работа. Жалую вам водопой у границ земель Аккемпир! А сейчас уходите.