Она прыснула, но тут же осеклась и посмотрела на меня с укором:
— Человек умер, а тебе хоть бы хны.
Я чуть приподнял бровь.
— Ты забываешь, кто я. Такие души я вижу каждый день. Уже сотни лет.
— Сотни лет? — она сузила глаза. — Ты такой старый?
Уголки её губ дрогнули, и я поймал это движение быстро так, что она не успела спрятать.
— Ну вот, уже не грустная, — усмехнулся я. — Всё равно, что кто-то умер.
Она ткнула меня пальцем в бок:
— Эй, не увиливай от разговора.
Я засмеялся.
Мы двинулись по коридору. Сзади гудело:
— Разряд… ещё разряд…
Каждый удар тока эхом отзывался в моих висках. В её сердце бился страх, а в моём только удовольствие.
Мы шли мимо палат, там белый свет, шорох шагов, запах антисептика и железного в воздухе.
И вот дверь, короткий скрип, и мы уже оказались на улице.
— Ты пьёшь кофе? — Мари посмотрела на меня внимательно. — Или человеческое тебе чуждо?
— Пью. Как и бурбон. И курю сигареты.
— Тогда давай зайдём в кофейню неподалёку, — сказала она. — Я хочу выпить латте.
Мы шли молча. Я слышал только её дыхание и стук сердца чуть ускоренный. Она волновалась, хоть и не показывала этого.
Иногда бросала на меня взгляд исподтишка, будто пыталась понять, кто я на самом деле.
Мы зашли в маленькую кофейню, а я бы назвал её миленькой. Тёплый свет, запах корицы и свежего зерна.
Мари подошла к баристе:
— Латте. И… — она посмотрела на меня.
— Американо. Крепкий, обжигающий. Если можно, плесните бурбона.
Бариста заикнулась:
— С-сэр, извините, у нас тут не принято...
— Сколько? — спросил я, подходя к кассе и доставая карту.
Мари округлила глаза, разглядывая меня. Её взгляд скользнул по моим пальцам, в которых была карта.
— Не могу допустить, чтобы дама платила за себя, — сказал я спокойно.
Мы прошли к столику, в ожидании кофе. За стеклом полил дождь, он стекал по витрине, размазывая наши отражения.
— У тебя есть человеческая карта? — спросила Мари.
— А что тебя удивляет?
— Ты демон. И не можешь просто наколдовать, чтобы тебе налили кофе? Не понимаю, как у тебя всё устроено.
— Это баланс, — ответил я. — Зачем брать, если можно играть по правилам? Мы живём в вашем мире. Он и наш тоже.
Подошёл бариста и поставил чашки. Мари сделала глоток, и на её губах осталась смешная пенка. Она тут же смахнула её языком.
Я наблюдал за ней.
— Что? — спросила она, подняв взгляд.
— Ты похожа на ребёнка, — ответил я.
Во мне что-то защемило. Кажется, это стало больше, чем игра.
Хватит, — подумал я и снова посмотрел на неё обольстительно и хищно.
— Твой взгляд как-то поменялся, — тихо сказала она.
— Каким он стал?
— Грубым. И злым.
Я рассмеялся.
— Это мой коронный взгляд. Никто ещё не говорил, что он плох.
— Расскажи, почему ты выбрал меня, — выпрямилась Мари. Её взгляд стал строгим и заинтересованным.
— Ты особенная, — отрезал я и глотнул обжигающий кофе, — всё-таки не хватает бурбона.
Мари улыбнулась.
— Но всё-таки, — продолжила она, — что во мне такого особенного? Зачем ты преследуешь меня? Являешься в моменты… — она запнулась, кашлянула, — кхм… в общем, в интимные моменты.
Она сказала интимные моменты, и в её голосе было что-то между вызовом и стыдом. Мне понравилось, как это прозвучало.
В её сознании я был вторжением, нарушением границ, а в моей природе это и было удовольствием.
Она думает, что я выбираю. Но правда в том, что души вроде её зовут сами, даже когда спят, даже когда притворяются сильными.
Она из тех, кто идёт к пламени, а не от него. И, может быть, поэтому я до сих пор не сжёг её дотла.
— Я думал, тебе это нравится, — и я ответил совершенно другое.
Она вспыхнула, уши залились румянцем. Отвернулась.
— Возможно, — она бросила коротко, будто признавая правду, но не желая давать мне победу.
Она отвела глаза, делая вид, что занята чашкой. Но я видел, что пальцы дрогнули, когда она подносила кофе к губам. Кожа на шее порозовела, дыхание стало глубже.
Мне нравилось смотреть на неё в такие мгновения. Когда сила и стыд сплетаются, как дым и огонь. Когда она пытается удержать лицо, но тело уже выдаёт её.
Она не понимала, что всё это не просто игра. Что в каждом её движении есть отклик на мой зов. Что я уже запомнил, как именно её сердце сбивается с ритма.
И чем дольше я смотрел, тем сильнее хотелось перестать быть наблюдателем.
— Почему я робею с тобой, как девчонка? — она снова посмотрела на меня с вызовом. — Я уже состоявшаяся женщина. Тридцать два года.
Я положил ладонь на её руку. Её кожа была тёплой, но под пальцами чувствовалось напряжение, будто внутри она сжала кулак. Она взглянула на этот жест, но промолчала.