Глава 25. Сайлас
Все встали и начали расходиться. Ангел Моро утешал вампира, гладя его по спине.
Какие нежности, — подумал я.
Я подошёл к нему и протянул руку. Ангел спокойно пожал её.
— Я рад, что выиграл в этом соревновании.
Моро усмехнулся.
— Для вас, демонов, всё игра. А это человеческая душа.
— Вампирская, — перебил я и ушёл.
Он молча посмотрел мне вслед.
— Здравствуй, Сайлас, — рядом возник Кайрос. Мы пожали друг другу руки, и я почувствовал в его пальцах предвкушение.
— Приветствую, — ответил я.
— Как бы я ни относился к тебе, — протянул он, осматривая меня с головы до ног с неприкрытым интересом, — я рад, что вампирчика отправили в Ад.
— Меня интересует другое, Кайрос. Почему тебя заинтересовала Мари?
— Ах, твоя новая игрушка, — он усмехнулся. — Ну, например, нужно делиться с братьями.
— Она моя, — отчеканил я.
— А не то что? — Кайрос склонил голову, его голос стал тише. — Ты же не всегда будешь рядом с ней.
— Я предупредил.
Я пошёл дальше, решив покинуть это место. Он не выведет меня из себя.
Кайрос лишь сказал мне вслед:
— И присмотрись к своему окружению. Подумай, откуда я узнал про неё.
Я не хотел его слушать и уже выходил в город, когда кто-то окликнул:
— Сайлас.
Седовласый стоял, как всегда, спокойно.
— Понравился мой маленький подарок?
— Арион, — усмехнулся я. — Рад, что ты в добром здравии. Нимб не натирает?
Он рассмеялся, хлопнул меня по спине и, насвистывая какую-то старую балладу, взмыл вверх, растворившись в ослепительном воздухе Чистилища.
Если бы у демонов были друзья, он бы был вечно раздражающим другом, от которого одни неприятности. Неприятности, которые ждут.
Белизна Чистилища начала тускнеть. Сначала потемнели стены, потом растворился свет под ногами, и вдруг я понял, что стою уже не там. Воздух сменил запах. Вместо холодного пепла капал дождь, дребезжало городское электричество.
Над головой мигнули неоновые вывески, где-то гудели машины, вдалеке сирена разрезала ночь. Всё по-человечески. Всё по-моему.
Я вдохнул глубже. Здесь каждый звук имел вкус, каждое движение было со смыслом. И среди всего этого шума я услышал её. Вибрацию, знакомую до боли. Мари.
Её мир звал меня сильнее, чем приговор Чистилища.
Она плакала, на диване, в тепле, под одеялом. Чёрт, как же я ненавижу женские слёзы. Красивая, с головой, с характером. Мужчина-доктор, мужчина-пожарный и демон, у тебя полный комплект, бери кого хочешь.
А она всё равно ревёт то ли от усталости, то ли потому что внутри пусто. Смешно: сильные женщины всегда плачут тише всех, так, чтобы никто не услышал, даже чёрт, который стоит у двери и делает вид, что его это не трогает.
И тут, как вспышка огня, возвращается одно из тех воспоминаний, что, казалось, я выжег давным-давно.
Я маленький. Мать зовёт меня тихо, но голос её рассекает пространство, как раскалённый нож:
— Сайлас… дорогой, ты где?
Я оборачиваюсь. Передо мной стоит Лилит. Та, кого проклинают, рисуют с когтями, с крыльями, с грудью, полной яда. Но она для меня просто мама. Её кожа цвета ночи перед грозой, глаза, как два омута янтаря, в которых отражаются молнии. Волосы касаются пола, струятся живыми тенями.
Она улыбается, и от этой улыбки хочется подойти ближе, прижаться. В ней нет ни демонического, ни святого, только что-то огромное, тёплое, вечное.
И тут за спиной раздаётся другой голос, хриплый, низкий, будто мир сам говорит через трещину.
— Не называй его человеческим именем. Он зовётся Баал.
Я не вижу отца, но слышу, как шуршат его крылья медленно, размеренно. От этого звука мне становится холодно.
— Ты растишь их всех, как человеческих сосунков, Лилит, — произносит он. — Они должны бояться, а не искать утешения.
Мама опускает взгляд, и я вижу, как на её ресницах блестят слёзы. Слёзы Лилит. Первая женщина, изгнанная за гордость, свободу, за то, что любила без разрешения.
Она поворачивается ко мне, и я впервые понимаю, что она не всемогущая. Что даже матери демонов иногда просто больно.
Я не знаю, любит ли она всех нас: первородных, сотню низших братьев, сестёр, полузверей, полулюдей.
Мне плевать. Тогда, в тот миг, я хотел только одного, чтобы она посмотрела на меня. Только на меня.
А отца я уже тогда ненавидел. За холод в его голосе. За крылья, которые заслоняли свет.
Отогнав воспоминание, я выдохнул, будто стряхнул с себя чужой прах, и решил впервые за долгое время поступить по-человечески, постучать в дверь.
Мари открыла почти сразу. Глаза покрасневшие, ресницы влажные.
— Ты?.. — голос тихий, с удивлением и усталостью вперемешку.
Она машинально вытирает слёзы тыльной стороной ладони и отходит в сторону, пропуская.