Я вхожу. Дверь закрывается за мной мягко, как будто дом сам принял решение нас запереть.
— Что тебе нужно? — спрашивает она, но в голосе нет раздражения, страха. — Я… не совсем в состоянии принимать гостей.
Я подхожу ближе. На диване лежит смятое одеяло, чашка с недопитым чаем, тёплый плед рядом, где, кажется, она только что сидела, свернувшись клубком.
— Что с тобой? Почему ты плачешь? — спрашиваю я, тихо, как будто опасаясь разрушить хрупкое равновесие её боли.
Мари медленно поднимает взгляд. В её глазах не только грусть. Там и трещины, будто сквозь зрачки проступает свет изнутри.
— Не знаю, — шепчет она. — Просто… ощущение, что в сердце и душе что-то рвётся. Я понимаю, это глупо.
Она делает паузу, будто прислушивается к себе.
— Как будто… мир внутри меня заканчивается.
Я замираю. То, что она чувствует, несовсем метафора.
Я не понимаю, что происходит, но это чувство тревожит, как будто кто-то невидимый раскрыл нам страницу, на которой ещё нет слов.
Я отгоняю мысли, не время философствовать. У меня будет ещё вечность, чтобы думать.
— Что со мной?.. — она смотрит на меня с надеждой, будто я способен объяснить всё, что рушится внутри неё.
А я лишь усмехаюсь. Как будто я знаю все тайны мироздания. Как будто хоть кто-то знает.
— Ты не простой человек, Мари, — говорю я тихо и, не думая, ловлю её лицо в ладони. Она не отстраняется. Губы дрожат, глаза ещё влажные от слёз, но в зрачках вдруг вспыхивает чистое, наглое вожделение, будто кто-то внутри неё щёлкнул выключателем.
Я смотрю на неё и чувствую, как что-то в груди откликается странная готовность поддаться. Мир вокруг словно сузился до её дыхания.
Она наклоняется ближе, и в её взгляде читается скорее вопрос, чем ответ: «Ну что дальше?» Я улыбаюсь устало, и в этом слышится обещание беды и наслажденья одновременно.
Я смотрю сквозь её душу глубже. Там, где рождаются страхи, где пульсирует свет, который ей самой неведом.
— Возможно, ты что-то ощущаешь, — говорю я мягко. — Какие-то перемены… будущее. Было ли уже подобное в твоей жизни?
Она отворачивается, избегает моего взгляда, будто боится увидеть в себе ответ. Медленно идёт к дивану и садится, поджав ноги, словно пытается спрятаться в собственном теле.
Я опускаюсь рядом. Тишина между нами натянута, как струна. Она дышит неровно, а я чувствую, как от её кожи поднимается то самое лёгкое мерцание.
— Я чувствовала приближение смерти отца, — тихо сказала она, глядя в пол. — В тот день… я просто знала, что он не вернётся. Он тоже, кажется, знал. Обнял нас с мамой так крепко, как никогда раньше. И напоследок сказал: «Мари, я хочу, чтобы ты ничего не боялась. Будь смелой.»
Она замолчала, словно эти слова до сих пор звенели у неё в ушах. Я видел, как её губы дрогнули, как пальцы сжались в кулак, как будто она всё ещё держала то прощальное объятие.
Странно. В её голосе была только тихая сила, которую я не мог назвать человеческой.
Она посмотрела на меня, ожидая ответа, и в её взгляде была та самая надежда, будто я способен объяснить смысл бытия. Я хмыкнул, чуть склонив голову:
— Ты не глас божий, но в тебе есть сила. Ты не одна такая душа, но я давно вас не встречал.
— Зачем мы нужны? — спросила она, и голос дрогнул. Словно в этих словах проскользнуло детское ожидание, что я скажу ей истину, ради которой стоит жить.
Я рассмеялся. Смех вышел низким, усталым, почти горьким:
— Если бы у этого всего был смысл, Мари… это всего лишь игры высших существ.
Она нахмурилась, злость вспыхнула в глазах. Я почувствовал вкус терпкий, настоящий, вкус борьбы.
Я наклонился ближе, почти касаясь её лба своим дыханием:
— Так вот, девочка… хватит плакать. Будь сильной.
Она вздохнула, и в этом вздохе было и желание, и усталость, она готова была выдать мне всю свою уязвимость в обмен на одно доброе слово.
Я почувствовал это и улыбнулся, потому что мне хотелось её подразнить, растянуть момент, заставить её захотеть сильнее. Поднял руку, провёл кончиком пальца по её щеке, не дав ей успокоиться, и тихо сказал:
— Ты всегда хочешь большего, пташка, — голос мой был мягок, но в нём сквозила стальная уверенность.
Её губы дрогнули, глаза сжались, и на миг она забыла о слезах, осталась только эта тонкая линия между сопротивлением и согласием, которую я любил теребить.
Я отодвинулся чуть назад, чтобы видеть всё это как спектакль, и добавил шёпотом:
— Так что скажешь? Дашь мне хоть частичку этой смелости? — и в этом вопросе не было обещаний, были только провокация и приглашение.