Я отошёл от перил и вернулся к стойке. Томас, как всегда, заметил меня первым.
— Ещё бренди, мистер Сайлас? — в его голосе была неподдельная радость.
— Да, — коротко кивнул я и поставил пустой бокал.
Я сделал медленный глоток. Алкоголь снова разлился по телу теплом, но теперь вкус был смешан с запахом человеческих эмоций внизу.
Я не успел насладиться им, как рядом опустилась женщина в дорогом платье, яркая помада, искусственная улыбка.
Она скользнула пальцами по моей руке, но я сразу почувствовал от неё исходило больше жадности, чем похоти, сырой, липкой, требовательной.
Цыпочка, которую кто-то привёл и не доглядел. Она искала не удовольствия, а выгоды. Её взгляд жадно цеплялся за мой костюм, за часы, за стакан дорогого бренди.
Я улыбнулся ей так же легко, как и всем прочим, но внутри уже знал: эта душа мне неинтересна.
Она склонилась ближе, её духи ударили в нос приторной сладостью.
— Угощу тебя, красавчик? — голос тянулся фальшивой нежностью.
Я посмотрел на неё, внутри не было огня, только пустота, как бессмысленная жижа.
Я усмехнулся, сделал медленный глоток бренди и, не глядя, поднял руку. Томас всё понял без слов: поставил рядом с девушкой новый бокал.
— Пей, — сказал я тихо, с лёгкой усмешкой. — За счёт заведения.
Она взяла бокал, улыбнулась слишком широко, словно уже победила, но для меня её не существовало.
Обычно жадность раздражала меня. Такие души я ломал, выворачивал, превращал их собственные желания в петлю на шее. Я любил смотреть, как они сами тянут верёвку, но не сегодня. Сегодня я был занят другим.
Я сделал глоток бренди, и взгляд снова скользнул вниз к танцполу и огню, в котором она крутилась вместе со своей стаей, к девушке, чья боль пахла вкуснее любого порока.
К эскортнице подошёл её «папик» мужчина в дорогом костюме, с цепью на шее и лицом, уставшим от вечеринок. Он обнял её за талию, и она тут же подыграла, улыбнулась, как кукла на витрине, но его взгляд скользнул ко мне.
Я поймал его в тот же миг полный злобы и зависти. Он знал, кто он здесь: кошелёк, банкомат с пульсом. И знал, кто я: тот, кому не нужно платить, чтобы женщины тянулись.
В его глазах мелькнуло короткое: почему он, а не я?
Я сделал глоток бренди и чуть приподнял бокал в насмешливом тосте. Он отвёл взгляд, но зависть липко тянулась ко мне, и я чувствовал её вкус.
Зависть всегда прекрасна, особенно, когда мужчина понимает, что все его деньги ничто перед тем, что дано другим от природы.
Он отпустил девчонку и шагнул ближе ко мне. Запах дорогого парфюма и вина ударил в нос.
— Сайлас… так? — его голос дрожал, хотя он пытался казаться уверенным.
— Так, — я даже не поднял глаз от бокала.
— Мне нужна помощь, — он сглотнул. — Сделай так, чтобы она смотрела на меня… так же, как смотрит на тебя.
Я улыбнулся. Медленно, лениво. Если просят, я не всегда могу отказать. Таков закон.
— И на что ты готов?
Он вздрогнул, но не отступил.
— Я заплачу. Сколько угодно.
Я откинулся на спинку кресла, смакуя его отчаяние.
Люди всегда думают, что всё решается деньгами. И только когда деньги не помогают, они понимают цену своей души.
Я усмехнулся и подвинул к нему свой бокал.
— Пей.
Он замер.
— И что я должен…
— Всё уже решено, — перебил я. — Хочешь, тогда бери.
Он схватил бокал, сделал глоток и в тот же миг я почувствовал, как его душа треснула, как тонкий лёд. Маленький кусок, крохотный, но живой, оторвался и скользнул ко мне.
Я улыбнулся, теперь часть его души принадлежала мне, и этого было достаточно.
Он отдёрнул руку, тяжело дыша. В глазах мелькнула новая уверенность, взгляд стал твёрже. Девчонка посмотрела на него чуть иначе.
Я забрал пустой бокал и поставил его обратно на стойку.
— Сделка заключена, — сказал я почти шёпотом.
Что будет дальше, уже не моё дело. Может, он проживёт меньше, чем должен, а может, лишится того, чего боится больше всего: любви, удачи или даже собственной силы.
Фемида сама решит, что с ним делать. Я не ангел смерти. Я не вершитель судеб. Я делаю свою работу. Они делают свою.
Моя сила растёт, когда их души становятся легче. А расплата всегда приходит, рано или поздно.
Глава 3. Мари
В эту ночь я напилась так, как не пила никогда. Смех, танцы, свет слились в одно, и лишь внутри разрасталась чёрная пустота. Я теряла Брюса моего второго отца. Пусть он не умирал, а всего лишь уходил в отставку, для меня это казалось разрывом, раной, которую невозможно залатать.