Каждое её движение я чувствовал так, словно её кожа была моей. Она выгибалась, и я ощущал натяжение её мышц. Она задыхалась, и это дыхание прожигало мою грудь. Он входил в неё, но я знал это не он доводил её до дрожи.
Это был я и она отвечала мне телом, даже когда рядом был он.
Её влага была моим голодом, её стоны вибрировали во мне, её душа тянулась ко мне, а не к нему.
И тогда я понял, почему именно она: такие души рождаются редко.
Большинство прячется от боли или глушит её до потери памяти. Она же идёт в сам огонь и на работе, и в жизни. Другие ищут лёгкости, а она выбрала тяжёлое, мужское ремесло. Другие танцуют, смеются, а она чувствует пустоту и продолжает держаться.
Они не отворачиваются от Тьмы, умеют выдерживать боль и не прятаться. В них есть и свет, и рана, и именно это делает их настоящими, их слабости и надломы сильнее любой целостности.
Трещины манят, они притягательнее любой страсти. Души такие хрупкие и одновременно несгибаемые, они способны видеть то, что другие игнорируют.
Они пахнут слаще любого греха, горячее любого желания.
Она была именно такой душой, которая стонала от чужого прикосновения, но внутри отвечала мне.
Душа, редкость, исключение, искра, ради которой стоит подняться на землю.
Я хотел ворваться внутрь, сорвать с неё одежду, забрать её себе и заставить кричать моё имя, но я остановил себя. Хищник знает цену терпению.
Я выпустил дым в ночь и усмехнулся, пусть пока играет в иллюзию с мальчишкой. Всё это лишь прелюдия, настоящая игра только начинается.
Я шагнул в тень, тьма сомкнулась вокруг меня, и город исчез. Когда я открыл глаза: воздух уже был другим: густым, тяжёлым, пахнущим гарью, железом и гнилью.
Преисподняя, дом, куда возвращаешься, чтобы вспомнить, кто ты есть.
Гул стоял постоянный: стоны, крики, хрип, перемешанный с плесенью и запахом раскалённого металла. Души корчились в своих каменных капсулах, тянулись вверх, моля о спасении, но спасения здесь не было.
Я прошёл вдоль цепей. Они дрожали, натягивались, и каждая тянула за собой человеческий крик. Некоторые визжали, другие молчали, вцепившись зубами в собственные руки.
— Опять новый груз, — бросил я, пнув ногой железную клетку, где скулили сразу трое.
Да, я их мучил, рвал, выворачивал, погружал в тьму, но я никогда не решал, кто сюда попадёт.
Эти «святоши», ангелы в белых одеяниях, с их правильными словами и холодными глазами, сами выбирали, кого спустить вниз, якобы во имя справедливости и во имя закона.
Я сплюнул
— Чёртовы праведники, — процедил я. — Они делают приговоры, а руки мараем мы.
Один из пленников поднял голову, глаза полные ужаса и надежды, будто я мог пожалеть. Я наклонился ближе и улыбнулся:
— Не я тебя сюда отправил. Благодари тех, кто носит крылья.
Я потянул цепь, и душа взвыла так, что стены дрогнули.
Я почувствовал запах, он был густой и прогорклый, гнильё, что воняет сквозь стены. Меня корёжило от одной мысли, и я едва не вырвал.
Это было нечто, от чего даже мои руки сжимаются в кулак: мерзость, которую не спутал бы ни с чем и ни с кем.
Запах растления малолетних.
Даже у меня было больше души, чем у этого ничтожества.
Я не церемонился, подошёл ближе, в клетке корчилась оболочка, которую когда-то называли человеком. В её глазах не было ничего, только грязь извращенных желаний.
Я не стал слушать мольбы, поздно уже для разговоров. Моё наказание было не просто побоями, я не опускаюсь до пустых ударов. Я заставил его смотреть.
Сначала память. Я показал ему не его собственные воспоминания, а чужие: тех, кого он сломал. Он видел их боль, их крики, их слёзы. Всё, что сам когда-то сделал, он испытывал сам. Он не мог отвернуться, не мог закрыть уши.
Потом вкус, всё, что давало ему удовольствие: богатство, признание, власть. Всё стало горьким и тошнотворным. Руки тянулись к кошельку, а находили пустоту.
Наконец, я забрал у него то, чего он больше всего ценил: уверенность. Там, где была гордость, осталась дрожащая тень. Он стал нелепой, испуганной фигурой, чьи шаги больше ничего не значили.
Он упал на колени, а я поднял его и вспорол ему кишки. Из его рта текла кровь, он плевался пиявками, чуть не задыхался. Они присасывались к его плоти. Я утащил его в темноту, чтобы и другие услышали его крики.
Я оттёр руки в умывальнике. Вода здесь никогда не знала середины: либо ледяная, либо кипяток. Всё чудесное для грешников.
На земле можно было регулировать температуру, а здесь приходилось терпеть. Я сполоснул лицо, вытер ладони о полотенце и вернулся в кабинет.