Воздух пах углём и пряной смолой, где-то в глубине журчала тонкая, почти невидимая струйка воды. Я знал каждый скол на перилах, каждую трещину на ступенях, это было моё место, если вообще у демона может быть «моё».
Мама сидела на низкой скамье у статуи, проводя пальцами по выщербленному каменному крылу. Увидев меня, она сразу выпрямилась, будто скрывая усталость, и улыбнулась той улыбкой, под которую хочется подойти ближе, уткнуться в её плечо и забыть всё. Я остановился в двух шагах, слишком много раз после таких улыбок случалась тишина.
— Идёшь? — спросила она мягко. — Я нашла тебе новую тропинку. Там мох как бархат.
Она протянула руку лёгкий, почти невесомый жест. Я сделал шаг, и она коснулась моих волос, тёплая ладонь задержалась на макушке. Ладонь была сильной, гордой, как всегда, когда рядом только мы двое.
Но в её глазах, за золотистой глубиной, лежало что-то пустое, как тень от оплавленного стекла. Там не было ни боли, ни тоски, ни жалости, только пустота, которую она прятала изо всех сил, чтобы я её не заметил. Я сделал вид, что не заметил.
— Видишь, — сказала она, показывая на узкую арку в тёмной зелени. — Если пройти там, выйдешь в круг, где даже пепел не садится на листья. Тихое место.
— Для кого? — спросил я.
— Для тех, кто хочет спрятаться от шума, — ответила она и чуть улыбнулась. — И вспомнить себя.
Лилит попыталась обнять меня. Я позволил, это были осторожные объятия, как если бы обнимал не её, а тонкую алую розу с невидимыми шипами. Её волосы пахли грозой. Лицо касалось моего виска, и на миг показалось, что мир можно собрать аккуратно, по одному осколку.
Где-то выше треснул воздух, как если бы в камне открылась невидимая дверь. Мамины пальцы чуть дрогнули. Она отпустила меня первой и встала, и к ней вернулась снова гордость, которую она всегда носила, когда была не просто матерью, а Лилит.
— Иди в тень, — сказала она спокойно. — Там лучше видно.
Я послушался, сделал шаг назад, спрятался за широким стволом древнего дерева, кора которого блестела, покрытая чёрным стеклом.
Отсюда сад просматривался весь, как на ладони. Лилит стояла у арки, свет откуда-то сверху обрисовывал её силуэт тонкой серебряной линией. Она не звала меня обратно, не объяснила, она кого-то просто ждала.
Из проёма вышел он.
Свет вошёл вместе с ним, как вода в сухую землю. Белые крылья расправились медленно, ровно, но они так сияли, что статуи вокруг будто ожили в отблеске.
На нём не было золота, корон, только простая светлая хламида, лёгкая, как бесплотный ветер. Красивый мужчина. Тот, кого называют «одним из первых».
Он увидел Лилит и улыбнулся настоящей, тёплой улыбкой, он был рад именно ей.
Она ответила сразу, и её улыбка была совсем другой, такой полной и живой. Иногда она натягивала ненастояющую при отце. Было ощущение, что с этим мужчиной она вспоминала, какой могла быть, если бы мир не сжался вокруг неё кольцами.
Небольшой смешок сорвался с её губ, когда он сказал что-то тихо, я не расслышал слов, только был понятен светлый лёгкий оттенок его голоса.
Он коснулся её руки совершенно естественно. Пальцы скользнули по её ладони, как будто они делали это много раз. Лилит накрыла мягко и нежно его руку своей.
Я замер.
Она наклонилась чуть ближе. Он тоже. Их лбы почти соприкоснулись. Потом произошёл короткий, тихий поцелуй. Это не пахло страстью, грехом или порывом. Они прикоснулись так, как будто боялись разрушить дыханием.
Меня это выбило из собственного тела.
В груди сжалось очень остро, как если бы воздуха перестало хватать. Я не понял этого и не мог объяснить. Но точно знал, я не должен был это видеть. И мама не должна была быть такой, рядом не с отцом.
Они отошли глубже в сад, туда, где арка скрывала от моего взгляда. Я двинулся за ними бесшумно, как умел. Листья там были мягкие, и шаги утопали в них, сам сад хранил чужие тайны.
— Ты держишься, Лилит? — тихо спросил ангел.
— Держусь, — ответила она. Голос её был всё ещё сильным, но в нём появилась едва слышная трещина.
— Ты не должна нести всё это одна, — сказал он тихо. — Ты никогда не была создана для боли.
Она тихо рассмеялась. Смех, как стекло звучал очень хрупко.
— Для чего, по-твоему, я была создана? — спросила она. — Для свободы?
Слово прозвучало горько, будто во рту у неё был пепел. Ангел осторжно коснулся её лица кончиками пальцев.
— Для жизни, Лилит. Для выбора.
Она отвернулась. На мгновение её плечи опустились так, если бы у неё были крылья, то они бы сложились сами.
— Свобода была первым, за что меня наказали, — сказала она тихо, как будто себе. — И теперь я производительница детей, которые не мои и не для меня, и существуют не для мира. Разве это можно назвать жизнью?