Отложив записки, я погасил свет. Перевернул подушку, прижался лицом к прохладной поверхности. Лоб горел. В считанные минуты подушка снова накалилась. Я стукнул по ней кулаком и со стоном лег на бок.
А когда проснулся снова, была уже половина пятого. Я лежал и припоминал параграф закона, который недавно перечитывал. Закон о защите прав летателей и бескрылых — в равной мере. Согласно этому закону, запрещалось строительство любых зданий и сооружений, которые недоступны для бескрылых. Таких, которые ставят бескрылых в положение ущербных и требуют особых приспособлений, чтобы попасть внутрь. Закон этот устаревал и терял силу прямо на глазах, он растворялся, словно крупинка соли, брошенная в океан, а океанские волны уже захлестывали нас с головой. Будущее надвигалось неумолимо.
«…Летатели не уживаются с бескрылыми: у нас клаустрофобия, у них головокружение», — вспомнились мне слова Чешира.
Поверх этого голоса у меня в голове наслоился другой, голос Хенрика, суховатый и размеренный. Говорил он то же, что и всегда за работой: «Если на твоей стороне только закон, а больше никакой поддержки, значит, приятель, ты крепко влип».
В пять утра я сдался, встал и вывел Плюша на прогулку. Пробежек мы больше не устраивали: львы не любители бегать. Да и когда-то травмированное правое колено упорно ныло, что к пробежке не готово. Поэтому мы с Плюшем часа два прогуливались по тихим улочкам неподалеку от дома. Мимо скользили женщины, которые спозаранку торопились в храмы со своими подношениями. На ходу я напряженно размышлял: «Может, позвонить Хенрику прямо сейчас?» Передо мной встал мучительный, неразрешимый выбор. Положим, я передам дело полиции, а вдруг Пери все-таки объявится в условленное время? Тогда все пойдет прахом, и не только для меня — для нее тоже. Чешир будет в ярости, а ведь, возможно, скрытничая, утаивая истину, он пытался защитить не только себя, но и Пери. Но с другой стороны, если сигнал пропал и это значит, что Пери с Хьюго в беде, тянуть нельзя — надо бежать в полицию, а то я потом себе никогда не прощу.
Я то и дело поглядывал в утреннее небо. Нет, никаких черных точек там не кружило. Впрочем, над нашим районом летатели появляются крайне редко. Удивительно, но я ни разу не споткнулся, хотя местные торговцы уже начали выкладывать свой товар — цветы, овощи, фрукты, — кто на перекрестках, кто на ступенях магазинов. Я автоматически переступал яркие россыпи и шел своей дорогой. Постепенно улицы заполнялись народом, уже гудели и звенели, проносясь мимо, мопеды и велосипеды. Всадники махали нам, окликали Плюша, но тот важно шествовал, время от времени останавливался понюхать товары, разложенные на земле. Вот он повел чутким ухом, заслышав сквозь городской гул птичий голосок. Говорящий попугайчик раскачивался на жердочке в клетке, которая украшала чью-то веранду. «Привет! — протрещала птица нам вслед. — Привет! Ни гроша. Ни гроша. Все хорошо. Привет!» Плюш двинулся дальше, высоко поднимая лапы и ловко избегая грязных луж.
Ближе к перекрестку Восьмидесятой улицы Плюш вдруг натянул поводок и со всей силы поволок меня вперед — к очередному лотку, с которого торговали съестными припасами. Что это он? Боковым зрением я успел заметить, как мимо нас пронеслось нечто черное, блестящее, крылатое. У меня захолонуло в груди. Здоровенная черная птица уселась на мешок с мусором и принялась потрошить его острым изогнутым клювом. «Карр! Карр! Карр!» — хрипло каркнула она. Ворон, да какой здоровенный! Плюш благоразумно обошел его стороной, и правильно сделал: таким клювом, как у этого ворона, хорошо глаза выклевывать.
Солнце поднялось выше, утренняя прохлада сменилась жарой. В воздухе разносились ароматы жареного бекона с манго. Я купил порцию и принялся завтракать на ходу, скармливая кусочки и Плюшу. Тут в кармане у меня зажужжала инфокарта, и я лишь чудом не уронил ее в сточную канаву, пока поспешно доставал жирными от соуса пальцами.
Звонила Лили.
«Привет», — упавшим голосом сказал я. В глазах потемнело, сердце колотилось как бешеное. Мне казалось, я вот-вот упаду в обморок от недосыпа и тревоги.
В палисаднике у самого дома я остановился и полез в карман за ключами. Потом машинально глянул в небо — это уже вошло у меня в привычку, а поди отучись, когда такие дела творятся. Глянул — и замер. Меня будто льдом сковало. И вправду стало холодно.