Похоже на то, что человечество держалось этого курса с самого начала. Неужели появление летателей как новой ступени эволюции и есть венец творенья? Неужели мы стали расой перевертышей? В сказках, которые я слышал в детстве, самым хитрым перевертышем, трикстером обычно был Лис. Или Ворон. Или волшебник, умевшись менять обличье, а то и оборотень. Не хищник в чистом виде, но и не жертва, а понемногу и то, и другое — вечно уязвимый и неизменно опасный. Но, конечно, сказки лгали и не лис, не ворон меняют обличье, а мы, люди. Мы — все и ничто. Мы более не придерживаемся одной оболочки.
Пример из ближнего круга — тот, кто мне дороже всего на свете, мой сын Томас. Что мы предприняли, создавая его? Глаза у Томаса зеленоватые, того чистейшего оттенка, какой бывает у воды. Оттенок этот Лили сама выбрала в Каталоге Крошек. Не помню, как он официально именуется, нечто нарочито-сухое вроде Реестра Кохрана. Но все равно расхожее его название — Каталог Крошек. Потому что он и правда не больше не меньше как каталог, по которому можно выбрать пол, цвет глаз, волос, оттенок кожи и так далее.
Не с этого ли началось наше разложение? Или раньше, когда мы согласились еще до рождения сделать Тому комплексную прививку от самых опасных болезней? Жадничать, когда речь идет о здоровье сына, я не собирался, но выбирать ему цвет глаз по каталогу — не желал. Я тогда крепко поспорил с Лили. Ведь это все равно что относиться к ребенку как к товару, который заказываешь по прейскуранту, чтобы он отвечал определенному набору требований! Но она и слушать не желала, не понимала: мы поставили ему защиту от болезней, почему не выбрать цвет глаз? И то и другое — программирование эмбриона, так в чем принципиальная разница?
Историю развития биотехники я учил в свое время, когда проходил обучение в полиции. Помню, как нам рассказывали о первом младенце, зачатом с помощью ЭКО, и о том, какой тайной окружали малыша. Мои соученики тогда очень удивились, узнав, что эта невинная процедура вызвала такое возмущение общественности, такие бурные споры о том, морально ли искусственное оплодотворение. Не удивился лишь я.
Вопросы вызывала не моральность искусственного зачатия самого по себе, а то, что последовало дальше. Время шло, и скальпель хирурга и лекарства играли все большую роль в жизни общества. Все сильнее стиралась грань между медицинским вмешательством, призванным излечить — и тем, которое улучшало внешность, продлевало молодость, даровало новые способности. А потом эта грань и вовсе исчезла. Открылись новые горизонты: так, поистине безграничные возможности давали наши собственные стволовые клетки — из них можно было получать новые ткани и органы. Кто в наши дни оставался таким, каким создала его природа, и не устраивал себе хоть какие-нибудь усовершенствования? Разве что фанатики из экстремистского движения «Корни». Они яростно выступали против любых манипуляций с генетикой, настаивали на том, что Господь создал человека совершенным. А если у тебя какие-то отклонения, значит, сам виноват, нарушил Божью волю. Если хромой с рождения — хромай, если выпадают волосы — ходи лысый, и нечего увиливать от заслуженного наказания, заявляли они
Разумеется, все эти достижения прогресса стоили немалых денег, и теперь счастливых обладателей лучшей пищи, образования, работы и медицинского обслуживания отделяла от тех, у кого всего этого не было, настоящая пропасть. А ведь разница между ними и раньше была очень заметна. Возможности медицинских процедур стремительно возрастали, за деньги можно было изменить в себе очень многое, и классовые различия обретали плоть и кровь, воплощались в клетках и генах. Когда-то мои родители, отдав меня учиться в школу св. Иво, верили, что классовые преграды преодолимы. Но тогда они еще не стали пропастью.
И вот на краю этой пропасти я повстречал Чешира с его невероятными крыльями. Хотя мы с ним и однокашники, разница между нами теперь столь велика, что еще немного — и мы уже будем представителями разных биологических видов. К тому времени, как общество заметило перемены, пропасть успела разверзнуться вовсю. И кто-то остался балансировать на краю, а кто-то ринулся в нее очертя голову.
Но кто же мы, оставшиеся, те, кто не принадлежит к летателям? Нас называют «пять О»: отсталые, одержимые религией, обедневшие, ограниченные по возрасту и окраинные. Иными словами, летать не может тот, кто слишком беден, стар или слаб здоровьем. Но за этим презрительным определением таится кое-что еще: мы, бескрылые, пока что составляем большинство. Слишком старым для превращения в летателя считается любой, кто старше двадцати пяти лет, а слишком бедным оказывается вообще кто угодно, особенно обитатели Окраин, то есть любой местности за чертой Города. Слишком слаб любой, кто многовато весит или недостаточно развит интеллектуально или страдает чем-то еще — словом, любой, кто не выдержит медицинских процедур и безжалостных тренировок, которые нужны, чтобы взлететь в небо и удержаться на крыле, а не рухнуть вниз с воплем. Поверьте мне, в мире летателей о равных возможностях говорить бессмысленно, их там просто нет.