Прямо передо мной в очереди стояла летательница, щеголявшая причудливым платьем — ниже утянутой талии колыхалось нечто вроде цветастого баллона из кобальтово-синей ткани, простеганной золотой сеткой. Темно-синее на подоле переходило в лазурный волан, а волан был оторочен золотыми бусинами — львиными головками, державшими в зубах золотые же кольца. А в кольца были продеты ленточки из вишневого бархата. Далее шла золотая кайма, расшитая изображениями орлов с распростертыми крыльями. У щиколоток колокол сужался и заканчивался еще одной каймой, тоже вишневого бархата. Обладательница наряда как раз поясняла знакомой:
— Это платье символизирует воздушный шар Монгольфье*. — Она кокетливо и хвастливо повертелась на месте, насколько позволяла теснота. — А вы кто? /* Братья Монгольфье, Жозеф-Мишель (1740—1810) и Жак-Этьенн (1745—1799), — изобретатели воздушного шара, пионеры воздухоплавания. /
— Я тоже по французской части, chérie, — откликнулась вторая дама, в простом черном свитере с вырезом, черных брючках и спортивных тапочках. — Филипп Пти, величайший акробат-канатоходец*. Ну, понятное дело, шест я с собой не взяла, а то еще выбьешь кому-нибудь глаз, тут такая давка. /*Филипп Пти (р. 1949) — французский виртуоз-канатоходец, сын летчика, изобретатель множества новаторских акробатических трюков. Прославился несколькими удивительными представлениями, в частности, прошел по проволоке между башнями Собора Парижской Богоматери, в 1973 г. — между двумя северными пилонами моста в Сиднейской бухте и, наконец, 7 августа 1974 г. — по проволоке, натянутой между башнями-«близнецами» Торгового Центра в Нью-Йорке. —/ Она тоже повертелась, чтобы знакомая увидела надпись, вышитую белым на черном свитере у нее между лопатками: «Мои боги – ветер, проволока и шест».
— Восторг! — восхитилась дама в платье-баллоне.
Неподалеку от очереди выстроился подоспевший ансамбль мексиканских музыкантов-марьячи и заиграл нечто бойкое.
Полуобнаженные крылатые красотки в бусах навалились на меня сзади, потому что очередь напирала. Когда одна из них заелозила голым телом по моей спине, а потом бесцеремонно принялась стряхивать с меня золотую пудру, я резко обернулся.
— Ах, простите, — безразличным тоном сказала она, хихикнула и вновь защебетала с подружками, словно я пустое место. Мне стало совсем одиноко, а к раздражению и гневу примешалось еще и невольное возбуждение. Золотая пыльца так и не сошла, только размазалась мне по рубашке и брюкам. От крылатых фей шел дурманящий аромат надушенной пудры и пота. Приглядевшись, я увидел, что, кроме украшений, на них еще имеются телесного цвета набедренные повязки, расшитые золотом. Красотки кивали друг другу, покачивая пышными султанами из розовых и золотых перьев на головах, взмахивали холеными ручками в розовых браслетах из лент, переступали изящными ножками в легчайших розовых полусапожках. Что за кордебалет они изображали?
Я снял куртку, перекинул ее через сгиб руки, вытащил пригласительный билет — посмотреть, какое место мне отведено. Ага, между оранжереей и орхидейным садиком. Интересно, почему такой наплыв народу? Все летатели самым приземленным образом помешались на «Поднебесной расе» и готовы по головам идти, лишь бы получить билет на слет, чествующий Полет? Только поглядеть, какой ажиотаж: вокруг вооруженная охрана, у всех проверяют билеты, чтобы никто не пролез на праздник без приглашения.
Мои нехорошие предчувствия сбылись: охрана обратила на меня, бескрылого, особое внимание. Один из охранников оглядел меня с головы до ног, а мой пригласительный билет изучал с минуту, не меньше. Наконец он пристально посмотрел мне в лицо и спросил:
— Откуда у вас это приглашение?
Кровь у меня вскипела. «Да черт бы тебя побрал! — хотел воскликнуть я. — Я имею точно такое же право здесь находиться, как любая расфуфыренная феечка или херувимчик». Но я сдержался и громко, перекрывая мексиканскую музыку, отчеканил едва ли не по слогам:
— Приглашение я получил от Амандины Кон, старшего партнера фирмы «Кон и Чешир».
Охранник неприязненно набычился, но потом понял, что крыть нечем. Чтобы сохранить лицо, он вернул мне билет и снисходительно-небрежно махнул рукой:
— Ну, добро пожаловать, приятель, смотри, чтоб головка не закружилась.
Очередь постепенно проходила в ворота Ботанического сада и гуськом поднималась на травянистую террасу. Тянулось это невыносимо медленно. Приглядевшись, я понял, в чем дело. Толпа тонкой струйкой просачивалась через турникет со сканером, прикладывая к нему пригласительные билеты. Турникет стоял под цветущей магнолией. Я стиснул зубы. Меня душила ненависть к летателям как таковым. Но деваться было некуда: мне надо было попасть на слет, чтобы посмотреть на сливки летательского общества вблизи, поякшаться с ними, — и я попал на слет. А летатели все как один смотрели на меня свысока. Я пересилил себя и потащился на это празднество по той же причине, по которой ненавидел летателей. Из-за Тома. Все, что я предпринимал нынче вечером, было ради сына.