— Как поживает маленький Том?
— Не такой он уже и маленький, — поправил я. — А поживает неплохо, спасибо.
— Ты часто с ним видищься?
— Как тебе сказать… Лили опять переиграла условия. Теперь отпускает его ко мне раз в две недели на выходные. Иногда на недельку на каникулах, и иногда вне очереди в будни, когда хочет отдохнуть сама. Вот завтра, например.
Кам сочувственно потрепала меня по рукаву.
— Нелегко тебе, понимаю.
— Да, еще как. А потому дам тебе полезный совет опытного человека. — Я постарался говорить шутливым тоном. — Ни в коем случае не разводись. Оно того не стоит. Конечно, надоесть друг другу и разочароваться — проще простого, но, если у вас есть ребенок, то это еще не причины расходиться и потом рвать его на части и футболить друг другу.
Кам рассмеялась.
— Как же, как же, любимая отговорка взрослых, которые собрались разводиться: мол, дети хотят, чтобы родители были счастливы. Господи, да если б мне платили доллар каждый раз, когда какие-нибудь папаша с мамашей оправдывают этой отмазкой свой махровый эгоизм! Детей не волнует, счастлив ты или нет. За свое счастье ты отвечаешь сам.
— Что верно, то верно, — согласился я, прикидывая, сколько еще просидеть вежливости ради и когда откланяться. Уйдешь слишком поспешно — получится грубо, Кам обидится, а обижать Кам нельзя, она ведь единственная, кто способен вывести меня на Пери. Только у нее и могут быть достоверные сведения.
— Ну и каков собой ее избранник? — поинтересовалась Кам.
— Если тебе по душе заносчивые домашние диктаторы, которые душат своей опекой, — а многим женщинам, как ни странно, это нравится, — тогда избранник просто роскошный. Томас Ричарда не слишком жалует, по крайней мере, такое у меня впечатление. Поэтому Ричард покупает ему горы игрушек и балует Томаса как может.
— Но в остальном он не так уж плох, — улыбаясь, то ли подсказала, то ли спросила Кам. Бедняга, ей так хотелось послушать про детей, которым хорошо, — любимых, обласканных, пусть даже избалованных.
— В общем и целом — да, вроде бы ничего. Но Тому наш развод, конечно, во вред. Он плохо спит, у него кошмары, просыпается по ночам с плачем, зовет меня, а меня-то рядом почти никогда и нет. Кошмар ему снится всегда один и тот же: будто мы его бросили в лесу и он заблудился. Раньше я всегда его успокаивал, у нас уже придумался свой способ. Проснется Том в слезах, а я его убаюкаю, расскажу, как нашел он в лесу тропинку, вымощенную беленькими камушками, и зашагал по ней прочь из чащи, и светила ему луна, и выбрался он к самому дому. Я и про деревья в том лесу ему рассказывал, и как лунный свет на тропинке белеет. А Том всегда восхищался: «Пап, а ты никогда ничего не боишься». А я ему отвечал: «Не я ничего не боюсь, а мы с тобой ничего не боимся, ты у меня настоящий храбрец»…
Я спохватился, что слишком увлекся, и глянул на часы.
— Храбрец Томас…— пробормотала Кам. Смотрела она не на меня, а на стопку бумаг и папок на столе, и я с ужасом заметил, что на ресницах у нее блестят слезы. — Да, храбрость ему пригодится. Ох, Зак, не знаю, как тебе, а мне страшно.
— Угу, — буркнул я. Не говорить же «и мне тоже», куда это годится. Сдержался, не сказал. — Кам, вот что, мне неудобно тебя нагружать, но я хочу посоветоваться. У Лили новый бзик — хочет непременно сделать из Томаса летателя. Требует, чтобы мы начали прямо сейчас, чтобы я вложился в процедуры по превращению. Ее так разобрало — она уже грозит судом, если я не соглашусь. Мол, отказывать ребенку в праве на летательство — это тоже форма жестокого обращения, вроде как пожалеть ему лучшей участи. Вот ты мне скажи: это и правда бред? Тебе со стороны виднее.
Кам развела руками:
— Звучит бредово, но ты ведь знаешь свою Лили — она на пустые угрозы распыляться не будет. Найдет способ предъявить иск, подберет подходящего судью. Вопрос в другом: как ты сам думаешь, что лучше для Томаса?
— Пока не решил. Черт, да я, может, никогда не смогу понять, что для него лучше! А если пойму, то будет уже слишком поздно.
Мы молча спустились в безлюдный вестибюль. Прежде чем провести инфокартой по рамке на входе и сдать пропуск, я повернулся к Кам:
— Ты явно хочешь мне что-то сказать, так говори — тут ни души.
— Понимаешь… с досье Пери не все так просто. Я говорила, что там ничего нового, так оно и есть, но…
— Но?
— У нас как в полиции: мы отслеживаем, кто запрашивал досье и когда. Так вот, года два назад досье Пери запрашивали и просматривали, но кто — у нас не зафиксировано.