Но я не хотел поворачивать.
Мы ехали и ехали по Окраинам. Давно остались позади бесчисленные хибары, выстроенные в пыли Предместья, и дорога, вдоль которой каждая ветка, каждое дерево или куст стояли спеленутые в зеленый саван взбесившихся водорослей, и печальные заброшенные городишки. Однако, когда мы добрались до заветной точки на карте — до поселка Венеции, я все равно оказался не готов к тому, что увидел.
Выйдя из автомобиля, я состроил самоуверенное лицо и приосанился. Кроме этого адреса — «Венеция, Панданус, Окраины» — у меня не было никаких наводок, где искать Пери. Вот, значит, где прошло ее детство. Я как будто шагнул в прошлое Пери.
Я миновал не то дорожный знак, не то табличку на въезде в поселок, изрешеченную пулями как сито — уже ни слова не разберешь. Прошел мимо гигантской свалки — высоченных холмов мусора. Мимо женщины, стиравшей тряпье в грязном канале, берега которого тоже состояли из утрамбованного мусора. Дальше лепились друг к другу хлипкие хижины, выстроенные из чего попало — проржавелых железных листов, обломков досок, картонных коробок и пластиковых упаковок, как попало связанных колючей проволокой или размахрившимися веревками. Домишки эти покосились и наверняка рухнули бы, если бы их не подпирали шесты, вкопанные в землю вдоль берегов канала. Впрочем, хибары и с подпорками выглядели так, будто вот-вот свалятся в канал, где и без них плавал мусор.
В первые же минуты в этой так называемой Венеции я понял о Пери больше, чем когда-либо знал Чешир.
Даже Предместье с его стихийными постройками — и то по сравнению с Венецией казалось оплотом порядка и благочиния. Теперь ясно, отчего люди сбегают из подобных мест в поисках новой жизни, куда угодно, лишь бы не оставаться тут.
Но в Городе всех искателей счастья, в том числе и Пери, поджидали лишь новые тяготы. Получить постоянный вид на жительство было немыслимой удачей. Допустим, даже случись так, что Па Зи, мой знакомый уличный музыкант, уговорит какую-нибудь полноправную жительницу Города выйти за него замуж, все равно он получит право на постоянное место жительства только через двадцать лет такого брака. А без вида на жительство Город не дает тебе ничего: не лечит, не защищает, не обслуживает. И пожелай городской совет выкинуть тебя вон, неважно будет, где ты живешь: в пластиковом шалаше на помойке под мостом или в пентхаусе, и неважно, сколько ты проработал в Городе — шесть дней, шесть месяцев или шесть лет. Без вида на жительство ты совершенно бесправен. Ты никто.
Однако и это еще не все. Настоящую цену заплатят твои дети, у которых не будет свидетельства о рождении, которые не будут числиться в каких бы то ни было документах и считаться горожанами, — они обречены всю свою жизнь мыкаться подобно неприкаянным призракам, таиться и прятаться. Их нет, они не считаются. Но Пери… Пери удалось добиться невозможного! Она вырвалась с Окраин и обосновалась в Городе насовсем. И если уж она рискнула потерять вид на жительство, значит, в глазах самой девушки затея того стоила .
Обходя очередной мусорный Эверест, над которым с визгливыми воплями кружила стая чаек, я старался не вдыхать неимоверную смесь запахов — вонь грязного канала, гниющих отбросов и растений, экскрементов, морской прели. Глаза ел дыма от костров, на которых готовили нехитрую снедь. И в этот самый миг я попытался увидеть поселок так, как видела его Пери. Да уж, после этого местечка она, попав к Чеширам, наверняка чувствовала себя так, будто умерла и вознеслась в самый рай. Правда, даже я, давний городской житель, в доме у Чешира растерялся и тыкался, как слепой котенок. Слишком уж в этом доме, который сверкал в скальном массиве, как искусно ограненный бриллиант в оправе все было непривычно и необычно. Эти стеклянные стены, ручей, журчавший по полу, где росла трава, эти искусственные звезды и облака на потолке, карликовый лев, крылатые хозяева… Могу себе представить, до чего растерялась там поначалу Пери. Тут впору задаваться не вопросом «почему она не выдержала», а «почему она умудрилась выдерживать так долго». До последнего мига, когда украла хозяйского ребенка и улетела неведомо куда.
В кармане завибрировала инфокарта. Тадж подал сигнал тревоги.
Бац! В щеку мне ударило чем-то острым и увесистым. Второй камень попал по голове, я охнул от боли. Струйка крови потекла в рот. Я резко обернулся, начал озираться, но вокруг не было ни души — только какая-то тетка стряпала на уличном очаге неподалеку. Щебенка и камни летели в меня из-за гребня ближайшей мусорной горы, но тетка только пригнула голову и вмешиваться не стала. Я попятился, отступил. Пушкой махать сейчас бессмысленно; я нападавших не вижу, а если они увидят, что я вооружен, то живым мне не уйти. Мимо уха просвистела и вдребезги разбилась стеклянная банка. Я плюнул на все и обратился в бегство. Некогда изображать достойное отступление.