Руоконен села за стол на какое-то странное приспособление — колонку из тугой пружины с изгибом посередине, так что получалось плоское сиденье; должно быть, особая конструкция кресла специально для летателей. Колонка доходила Руоконен до плеч, но ни спинки, ни подлокотников не было, чтобы ничего не мешало крыльям, раскинутым у доктора за спиной и доходившим до пола.
— Как будто между нами и небом нет преград, — заметил я, жестом указав на вид за стенами.
— Да. В мои обязанности, мистер Фоулер, входит и демонстрация некоторых возможностей, которые дают крылья. — Руоконен слегка откинулась на пружинистую колонку-спинку кресла. — Что значит быть летателем? Очень многое. Однако чего это точно не значит — что можно жить как раньше, только с крыльями за спиной. Так что мой кабинет не просто отражает мое видение мира и стиль работы, но и показывает, как видят мир те, в чью жизнь вошел полет.
— Ясно, — кивнул я. — У вас весьма солидные рекомендации.
Руоконен наклонила аккуратную головку.
— Чем могу помочь?
— Мне нужно больше узнать о полете, — начал я. — Моя жена — моя бывшая жена — хочет, чтобы наш сын прошел процедуры превращения. Я не могу дать согласие, пока не выясню, что это предполагает.
Руоконен вытянула ноги под столом, скрестив их у щиколоток, и взяла со стола ручку. Постучала ручкой по ладони — и платсмасса засияла небесно-голубым светом, а по всей длине корпуса проступила надпись «Альбатрос» с логотипом: точно такой же я видел на здании, где работает Елисеев. Крылья зашуршали по полу.
— Разумное решение, — проговорила доктор Руоконен. — Беда в том, что все нужные сведения я вам, конечно, предоставлю, но не уверена, что они помогут вам принять решение. Ведь в конечном итоге это дело чувства, а не разума. Однако вы совершенно правы, что хотите все знать. Итак, в чем состоят процедуры? — Она выпрямилась и устремила на меня пронзительный взгляд. — Вы должны понять, что они очень сложны и разносторонни.
Руоконен положила сияющую ручку обратно на стол.
— Чтобы человеческое существо обрело способность летать, нужны радикальные перемены. Куда серьезнее, чем представляется со стороны. Большинство из них вполне зримы. Самое очевидное — это, само собой, крылья, однако без необходимого вмешательства они не более чем модный наряд. Чтобы понять, зачем нужны столь радикальные перемены, придется немного разбираться в физике полета. Воздух, мистер Фоулер, — это не просто среда, обеспечивающая полет. Он, если можно так выразиться, беспощадная стихия. — Она скривила губы в мрачноватую усмешку. Мне стало ясно, что доктор Руоконен очень гордится своим изящным определением и постоянно его повторяет.
— Когда человеку впервые приживили крылья, они служили исключительно эстетическим целям, — продолжала доктор Руоконен. — Смотреть на них было приятно, но летать они не могли. Эти крылья были гораздо меньше, чем нынешние. Поначалу мы даже не пытались произвести модификации, необходимые для полета. Дело в том, что большинство было убеждено, будто животное размером с человека летать не способно. С аэродинамикой не поспоришь. Необходимая подъемная сила попросту… — Она приподняла плечи, словно медленно-медленно пожимала ими, и развела руками: мол, необходимые затраты и словами не опишешь.
— Представим это таким образом, — заговорила она снова. — Самая крупная из ныне живущих летающих птиц весит самое большее десять-пятнадцать килограммов — всего-навсего. И это редкость, в основном птицы гораздо мельче. Большинство летающих видов птиц, существующих в наши дни, весит от десяти до ста граммов — подчеркиваю, граммов, а не килограммов. Следовательно, мы имеем дело с фактором веса примерно в пять-десять раз больше, чем оказалось по силу представителям биологического класса «Aves» — «Птицы», — а класс «Aves», полагаю, демонстрирует наибольшие успехи в истории жизни на Земле.
Руоконен поглядела на свою инфокарту, после чего уставилась куда-то мне за плечо.
— Однако если рассмотреть ископаемый класс птерозавров, мы обнаружим летателей весьма солидных габаритов. Самый большой — кетцалькоатль — по оценкам ученых, достигал веса в двести пятьдесят килограммов. Есть все основания полагать, что летал он отменно, хотя в основном парил; очевидно, в принципе такое возможно.