— А тут это не поможет, — старушка поставила локти на стол, и сложила пальцы в замок. — Вкладывать чувства и эмоции из воображения — это высшее мастерство. А тебе сейчас сперва надо почувствовать, по-настоящему пережить, попробовать то, о чём петь собираешься, и вот тогда те, кто тебя услышат, всё почувствуют. Может даже перед внутренним взором увидят твою картинку.
Так вот где собака порылась! — захотелось выкрикнуть. Но я вовремя вспомнила о спящей подруге, и лишь вздохнула.
— Так это что же получается, что мне нельзя почти никакие песни петь? — сделала неутешительный вывод.
— Почему же нельзя? — удивилась старушка, причём искренне. — Всё можно. Но сперва тебе это почувствовать надо, на себе. А уж потом об этом петь. Тогда всё будет как бы взаправду, тогда ты будешь понимать о чём поёшь, как бы будешь это проживать, вкладывая свои эмоции и чувства в мелодию и слова.
— Так песни в основном или про любовь, или про быт, про праздники или обряды, или про работу. Где ж я это всё попробую? Я же в городе живу! — всё же не сдержала эмоций, и Света, дёрнувшись от громких звуков, проснулась, и теперь сонно моргала и пыталась понять — что происходит.
— Договорились, или мне ещё можно поспать? — уточнила Света, а у нас со старушкой улыбки растянули губы — настолько моя подруга выглядела сейчас милой, домашней и уютной. Даже немножко по-детски смешной.
— Иди, ложись и отдыхай, — похлопала я её по плечу. — А мы с твоей бабушкой ещё поговорим. Я уже поняла, что она меня не съест, так что иди. А то сидя ж тебе неудобно.
— Да я и так могу, — заупрямилась Света. Но я не хотела, чтобы подруга мучилась. Поэтому предложила-пригрозила:
— А то я могу и колыбельную тебе спеть. Хочешь?
— Не, вот этого точно не надо, — указала она на окно, где даже до заката дело не дошло. — Рано. А то вся деревня уснёт, и нам этого не простят. Нет уж, я сама, — всё же поднялась на ноги подруга и, пошатываясь, открыла одну из четырёх дверей и вошла в комнату.
— Смешно, — откомментировала я слова подруги. — Мне мощи лёгких не хватит, чтобы всю деревню усыпить.
— А ты так ничего и не поняла, да? — взгляд старушки стал строгим, а вот улыбка осталась тёплой.
— А что тут понимать? — пожала плечами.
И тут до меня дошло, что я и правда уже ничего не понимаю. И вокруг всё такое странное, начиная от домов и жителей деревни, и оканчивая разговорами, где, как мне теперь казалось, за каждым словом скрывался двойной смысл, который я и правда не понимала.
— То, что тебя не просто так тянет петь. Дар у тебя есть, — проговорила старушка. И только я обрадовалась, как она продолжила: — Вот только используешь ты его неправильно.
Настроение снова упало. А старушка всё не умолкала.
— Но я могу тебя научить, как дар твой правильно применять.
И снова настроение, словно я на качелях каталась, взмыло вверх. Это же здорово, что мне смогут помочь!
— И что для этого нужно? Что от меня требуется? — я, кажется, была готова на всё, лишь бы в следующем году поступить в институт.
— От тебя требуется немного — прожить тут, со мной, год, до следующего лета, — объявила старушка.
И я поняла, что готова на многое, но не на всё.
— А чтобы ты себя нахлебницей не чувствовала, будешь мне помогать. Платить тебе не буду, но и с тебя денег ни за жильё, ни за еду брать не стану. Обе в выигрыше будем. Ну, что скажешь, Марья?
А что тут сказать?
Глава 4
«Что скажешь, что скажешь…» — так и ворчала про себя, когда мы со Светой шли на следующий день утром на остановку автобуса обратно через лес. А что я могла ответить? Только одно — что подумаю.
Бабушка Светы тогда губы поджала, но больше ни слова мне не сказала, кроме двух: «Иди спать». А утром накормила завтраком, но молча, и жестом велела выметаться. Грубо получилось с её стороны. Но я на неё не сердилась. Понимала, что сама виновата. Пришла же за помощью, и мне даже не отказали, но узнав цену, я сама едва не отказалась. Хотя, откровенно говоря, склонялась именно к отказу, но дипломатично сказала, что подумаю. А старушка будто этот ответ, который я старалась скрыть, почувствовала, вот и не стала церемониться, указала на дверь.