— И биологические эксперименты?
— Возможно. Документальных подтверждений мало. Но косвенные указания есть. Были свидетельства о подземных лабораториях на южном берегу, о грузовиках, которые ночами привозили что-то к береговым скалам. Местные жители после войны рассказывали о странных звуках из-под земли, о свете в скальных расщелинах. Их списывали на слухи и военные травмы.
— А оказалось, что не слухи.
— Оказалось, что не слухи.
— А мурены? Откуда здесь мурены?
— Не знаю.
— Олег, их не бывает в Чёрном море.
— Я знаю.
— Тогда откуда?
— Понятия не имею, — повторил я. — Но нам нужно выяснить, что к чему здесь.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло то выражение, которое я привык видеть, когда она ловила меня на чём-то, с её точки зрения, иррациональном. Так она смотрела, когда я лез в очередную дыру. Так она смотрела, когда я покупал оборудование, которое, по её мнению, нам не нужно.
— Ты сейчас серьёзно, — проговорила она. — Мы сидим в затопленном нацистском бункере, за нами охотятся мурены-мутанты, у нас двадцать минут воздуха, и ты хочешь «выяснить».
— Я хочу найти выход. Другой выход. Если этот бункер строили немцы, у него должна быть вентиляция, аварийная шахта, что-нибудь.
— А если нет?
— Тогда мы вернёмся тем же путём. Но сначала я хочу посмотреть.
Она помолчала. Потом встала, отряхнула колени, поправила разорванный ворот костюма и кивнула.
— Хорошо. Идём.
Мы оставили баллоны на пирсе. Брать с собой столько килограмм и тащить по сухому бетону, не имело смысла. Я взял нож, основной фонарь и запасной. Аня взяла свой фонарь. Мы пошли.
Коридор за пирсом оказался широким, около двух метров, и высоким, под три. Потолок дугообразный, классический германский тоннельный профиль. Стены бетонные, с аккуратно заделанными швами, местами облицованные квадратной плиткой, растрескавшейся и осыпавшейся. Под ногами хлюпала вода, сантиметров пять, просочившаяся сквозь стены и собравшаяся в низинах пола. Воздух здесь стоял неподвижный, густой, с привкусом ржавчины и тлена.
Пол коридора был неровным, с выбоинами и трещинами, через которые сочилась вода. В одном месте обрушился кусок облицовки, обнажив грубую кладку из тёсаного камня, подложенную под бетон. Немцы использовали местный материал, известняк-ракушечник, в качестве основы, а поверх заливали бетон. Рациональный подход, экономящий цемент, которого на оккупированных территориях всегда не хватало.
У стены, на полу, лежали два ржавых ведра, смятых и продавленных, и рядом с ними обрывок верёвки, превратившийся в коричневую волокнистую массу. Дальше, в нише, я заметил стопку противогазных коробок, квадратных жестяных контейнеров с надписью «Gasmaske» и орлом вермахта на крышке. Крышки проржавели насквозь, и внутри виднелись истлевшие резиновые маски, слипшиеся в бесформенные комки.
— Смотри, — указал я Ане на нишу. — Индивидуальные средства защиты. Значит, персонал работал с чем-то опасным. Не просто бетон заливали.
Супруга подошла ближе, но трогать не стала. Она смотрела на противогазные коробки так, как смотрят на предметы в музее, с интересом, но без желания прикасаться. Музейная привычка, усвоенная на экскурсиях и в архивах.
По левой стене, через каждые десять метров, тянулся толстый кабель в свинцовой оплётке, прикреплённый ржавыми скобами. Вдоль правой стены шла труба, широкая, сантиметров двадцать в диаметре, покрытая бугристой ржавчиной. Я постучал по ней костяшками пальцев. Пустой гулкий звук. Внутри ничего.
— Олег.
Голос Ани прозвучал тихо, как шёпот, хотя она стояла в полуметре от меня. Она показывала фонарём на стену.
Табличка. Жестяная прямоугольная табличка, привинченная к бетону четырьмя болтами, покрытая ржавчиной, но ещё читаемая. Шрифт, белые буквы на чёрном фоне.
«Biologische Forschungsstelle Süd. Abschnitt III».
Я прочитал вслух и перевёл:
— Южная биологическая исследовательская станция. Секция три.
— Биологическая?
— Биологическая.
Аня молча посмотрела на меня. Потом на табличку. Потом снова на меня. Она не сказала ни слова, но я прочитал на её лице всё, что она думала. Мурены. Биологическая станция. Немцы. Восемьдесят лет.