Коридор тянулся метров семь, низкий, давящий, с потолком, который задевал макушку. Стены здесь были не облицованы, голый бетон с отпечатками опалубочных досок и потёками высолов.
Хранилище оказалось квадратным, метров шесть на шесть. Потолок выше, чем в коридоре, около двух с половиной метров. И здесь было холоднее. Заметно холоднее, чем в лаборатории и в коридорах. Воздух тянул из какой-то невидимой щели в стене, и этот воздух нёс в себе сырость.
Я направил фонарь вперёд и остановился. Вдоль трёх стен, на стальных стеллажах, в четыре яруса, стояли банки. Не десятки, а сотни. Стеклянные ёмкости от литровых до десятилитровых бутылей, запечатанные сургучом, парафином, свинцовыми крышками. Часть разбилась, и их содержимое давно вытекло, оставив на полках бурые, смолистые пятна. Но большинство уцелело.
В ближайшей банке, трёхлитровой, с пожелтевшей клеёнчатой этикеткой, на которой я разобрал номер «S-47» и дату «11.1943», плавало существо. Рыба. Или то, что когда-то было рыбой. Тело обычное, сантиметров двадцать, серо-серебристое, с чётко различимыми чешуйками. Плавники, хвост, жаберные крышки. Всё нормально, всё анатомически верно. Кроме глаз.
Глаза были круглые, крупные, непропорционально большие для такой головы. И радужка, сохранившаяся в формалине, была не рыбьей. Не круглый, не овальный зрачок, а нечто иное. Зрачок имел неправильную форму, вытянутую вертикально, с рваными, лучистыми краями, напоминающими человеческую радужную оболочку. И цвет. Даже после восьмидесяти лет в консерванте радужка сохранила серо-голубой оттенок, который не встречается ни у одной черноморской рыбы.
Я поднёс фонарь ближе. Рыба висела в мутной жидкости, чуть наклонившись, и её глаза, эти неправильные, полулюдские глаза, смотрели прямо на меня. Тупо, мёртво, бессмысленно. Но от этого взгляда по спине прошёл холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.
— Аня, не подходи.
— Я уже подошла.
Она стояла рядом и смотрела на банку. Луч её фонаря подрагивал.
— Что это, — произнесла она.
Не вопрос. Утверждение. Она не хотела знать ответ. Она хотела, чтобы я сказал что-нибудь успокаивающее.
— Не знаю. Какая-то генетическая модификация. Или мутация. Кляйн экспериментировал не только с муренами и кальмарами.
Я перешёл к следующей полке. Банка побольше, литров на пять, с металлической крышкой, залитой сургучом. Внутри лежало нечто, напоминающее лягушку, но с длинным, сплющенным туловищем и четырьмя конечностями, которые заканчивались не лапками, а чем-то вроде плавниковых лучей, собранных в пучки и напоминающих расставленные пальцы. Задние конечности были значительно длиннее передних, непропорциональные, с утолщёнными суставами, как у недоразвитого зародыша, которого заставили расти слишком быстро. Кожа амфибии была бесцветной, полупрозрачной, и через неё, даже в формалине, проступали тёмные контуры внутренних органов и сосудистая сетка.
На этикетке значилось «Versuch-R, Serie 9, Amphibia mod». Эксперимент-Р, серия девять, модифицированная амфибия.
Следующая банка. Ещё одна рыба, крупнее первой, с уродливо раздутой головой, в которой не помещались все зубы, и они торчали из пасти под разными углами, как кустарная ограда. Глаза у этого экземпляра были маленькие, почти атрофированные, утопленные в кожные складки. Зато по бокам головы тянулись длинные, ветвистые отростки, похожие на жабры аксолотля, только сухие, ломкие, скрученные.
Я переходил от полки к полке, и каждая банка показывала мне что-нибудь новое и каждый раз хуже предыдущего. Существо, которое я не смог идентифицировать вообще, бесформенная масса с множеством маленьких ртов, расположенных по всей поверхности тела. Ещё одна мурена, маленькая, сантиметров тридцать, но с двумя головами на одном теле, обе с раскрытыми пастями, обе с выдвинутыми глоточными челюстями. Кальмар с семнадцатью щупальцами вместо десяти, скрученными в тугую спираль.
И на нижней полке, в самом углу, в большой, литров на восемь, бутыли из толстого зеленоватого стекла, лежало нечто, от чего я отступил на шаг и уткнулся спиной в стеллаж позади.
Конечность. Рука. Человеческая рука, отсечённая ниже локтя. Кожа набухшая, белёсая от формалина, но по форме, по пропорциям, по ногтям на пальцах это была несомненно человеческая рука. Мужская, крупная, с широкой ладонью. И между пальцами, от основания до вторых фаланг, тянулись перепонки. Тонкие, полупрозрачные, с видимой сетью кровеносных сосудов. Как у лягушки. Как у водоплавающей птицы. Перепонки были вшиты хирургически, я видел тёмные точки швов по краю кожи, мелкие, аккуратные, наложенные опытной рукой.