На этикетке, написанной тем самым почерком, который я уже узнавал, стояло: «Proband 11. Transplantation gescheitert. Gewebe abgestorben nach 72 Stunden».
Подопытный номер одиннадцать. Трансплантация не удалась. Ткани отмерли через семьдесят два часа.
Аня стояла у входа в хранилище. Она не подходила ближе. Она смотрела на меня, и в свете моего фонаря, отражённого от стеклянных банок, её лицо казалось восковым, без кровинки.
— Выходим, — попросила она. — Олег. Выходим отсюда. Сейчас. Иначе меня стошнит.
Голос её звучал ровно, но под этой ровностью я понимал то, что понимаешь много раз на глубине, когда дайвер держится на последнем резерве самоконтроля, и одного лишнего слова, одного неправильного жеста хватит, чтобы этот резерв лопнул.
— Да, — ответил я. — Выходим.
Я бросил последний взгляд на хранилище. Сотни банок на полках, сотни уродцев, законсервированных в формалине. Неудавшиеся эксперименты, тупиковые ветви безумного проекта. Кляйн и его команда не просто выводили боевых мурен и кальмаров. Они пытались переделать живую материю на фундаментальном уровне. Скрещивали виды. Пересаживали ткани. Вживляли чужеродные органы в человеческую плоть. Здесь, в скале над крымским побережьем, под звёздами и можжевельником, восемьдесят лет назад происходило то, что нормальный человек не может вообразить без содрогания.
«И ни одна живая душа об этом не знала».
Я выключил фонарь на секунду. Просто на секунду, чтобы убедиться, что темнота реальна. Она была реальной. Абсолютная, плотная, физически ощутимая. В этой темноте банки стояли на полках, и существа в них плавали в своих стеклянных саркофагах, и их мёртвые глаза, человеческие и нечеловеческие, были открыты.
Я включил фонарь и вышел из хранилища. Супруга ждала в коридоре, прижавшись спиной к стене. Когда я появился, она молча взяла меня за руку и сжала так, что я почувствовал боль.
Мы вернулись в лабораторию, прошли мимо столов с микроскопами и дневниками, и у выхода Аня остановилась.
— Там на столе, — проговорила она тихо. — Ты видел?
Я не видел. Вернулся, посветил на стол, который она показывала. На дальнем краю, на оцинкованном лотке, лежало нечто мумифицированное. Высохшее до состояния пергамента, скрюченное, неопределённой формы. Размером с кошку, может, чуть крупнее. Покрытое тёмно-коричневой, ломкой кожей, потрескавшейся по складкам. Конечности, если это были конечности, подвёрнуты под тело. Голова, если это была голова, прижата к груди.
Я наклонился ближе. Фонарь выхватил деталь, которую я предпочёл бы не видеть. Рот. Небольшой, с тонкими, высохшими губами, приоткрытый. И в нём, в этом маленьком рту, располагались зубы. Мелкие, острые, загнутые назад. Как у мурены. Два ряда, наружный и внутренний.
Я не стал рассматривать дальше изуродованного мутацией ребёнка. Не хотел. Хватило. Выпрямился, отошёл от стола, и рука, державшая фонарь, несколько секунд мелко дрожала, прежде чем я взял себя в руки.
— Я не знаю, что это, — сказал я Ане, стоявшей в дверях. — И не хочу знать.
— Я тоже.
Нам предстояло снова пройти через затопленный участок коридора. Тот самый, где в трубах прятались кальмары. Я постоял перед кромкой воды, посветил вниз. Поверхность лежала неподвижно, тёмная, с маслянистыми разводами. Ни движения, ни ряби.
— Может, они уплыли? — спросила Аня без особой надежды.
— Вряд ли. Скорее ждут.
— Чего ждут?
— Не знаю.
Я шагнул в воду. По щиколотку, по колено, по бедро. Холод пробрался сквозь разодранный неопрен и обжёг кожу. Аня шла рядом, прижимаясь ко мне плечом, и каждый её шаг поднимал мелкие облачка ила, которые расплывались в луче фонаря мутными кляксами.
Вода дошла до пояса, до груди. Мы были на середине затопленного участка, когда я почувствовал первое прикосновение. Лёгкое, скользящее, как будто кто-то провёл мокрым шёлком по моей левой руке. Потом второе, по правой голени. Потом сразу несколько, по спине, по бедру, по предплечью.
Я резко опустил фонарь под воду. И увидел их. Они появлялись снизу, из труб, из щелей в стенах, из-под обломков стеллажей. Не поодиночке, как раньше, а скопом. Десятки конусообразных тел, серых, бурых, с длинными щупальцами, вытянутыми вперёд, как пики. Они двигались синхронно, будто по команде, и их большие глаза с прямоугольными зрачками были направлены на нас. Все до единого.