Я обошёл ближайший генератор, разглядывая детали. Массивный чугунный блок цилиндров, покрытый бугристой ржавчиной, но всё ещё сохранивший форму. Топливные трубки, медные, позеленевшие от патины, тянулись от насоса к форсункам. Маховик генератора, чугунный диск диаметром в метр, неподвижный и тяжёлый. Рядом на стене висел распределительный щит с рубильниками и предохранителями, фарфоровыми вставками в бакелитовых корпусах. Всё мертво, всё окислено, всё покрыто налётом десятилетий. Но сама конструкция внушала уважение. Немецкая инженерия середины века, рассчитанная на годы автономной работы.
На полу рядом с генератором валялся гаечный ключ. Большой, рожковый, на тридцать два. Я поднял его. Тяжёлый, с хромовым покрытием под ржавчиной. На рукоятке, если присмотреться, можно было различить клеймо «HAZET». Немецкий инструмент, один из лучших в мире, тогда и сейчас. Последний механик, работавший с этим генератором, положил ключ на пол и ушёл. Восемьдесят лет назад. И ключ лежал здесь всё это время, дожидаясь следующей руки.
Я положил его обратно.
— Здесь целый подземный завод, — проговорила Аня, обводя фонарём помещение. — Генераторы, трубы, кабели. Сколько людей здесь работало?
— Судя по масштабу, человек двадцать-тридцать постоянного персонала. Плюс охрана.
Мы прошли дальше. Коридор сузился, потолок стал ниже. На стенах появились трубы большего диаметра, тридцать сантиметров, уходящие куда-то вверх и вниз. Дренажная система. Та самая, что поддерживала циркуляцию воды в бассейнах и обеспечивала жизнедеятельность «биологического материала».
И наконец коридор упёрся в стену. Массивная стальная гермодверь. Круглый штурвал, ручки-задрайки, резиновый уплотнитель, превратившийся в сухую коричневую крошку. Я навалился на штурвал. Он не поддался. Навалился сильнее, всем весом. Металл скрипнул, сдвинулся на четверть оборота. Ещё. Ещё. Задрайки поочерёдно отошли, и дверь, толстая, сантиметров десять, с скрежетом распахнулась наружу.
За ней открылся вертикальный колодец. Круглый, диаметром метра полтора, с ржавыми скобами-ступеньками, вмурованными в стену, уходящий вверх. Я задрал голову и направил фонарь.
Колодец поднимался метров на пятнадцать. Скобы чередовались через каждые сорок сантиметров, некоторые отсутствовали, оставив ржавые дыры в бетоне. Свет фонаря добрался до верха и упёрся в серую, ровную поверхность.
Бетон. Монолитный, гладкий, без единой трещины. Колодец, ведший когда-то на поверхность, к солнцу и воздуху, залит бетоном доверху. Немцы при отступлении похоронили базу заживо. Закупорили каждый выход.
Я стоял у подножия колодца и смотрел вверх, на серую бетонную пробку, которая отделяла нас от поверхности. Пятнадцать метров камня и стали. Где-то там, над нами, росли можжевельник и скумпия. Стояла наша машина. Лежали сухие мешки с вещами, полотенца, бутылки с водой
— Тупик, — произнесла Аня очевидное.
— Да.
— Единственный путь назад, всё-таки через воду.
— Да. К сожалению.
— Через них.
— Да.
Аня стояла у подножия залитого бетоном колодца и смотрела вверх, на серую безнадёжную пробку.
— Пятнадцать метров, — проговорила она. — Пятнадцать метров бетона между нами и солнцем. Между нами и машиной. Между нами и нормальной жизнью.
— Не думай об этом.
— А о чём мне думать? О муренах?
Голос её дрогнул, и она замолчала, стиснув зубы. Я видел, как она борется с собой, не давая эмоциям прорваться наружу. Она была сильной. Сильнее, чем выглядела, сильнее, чем думала о себе. Но каждый человек имеет предел, и она приближалась к своему.
— Знаешь, что самое страшное? — заговорила она через минуту, тише, спокойнее. — Не мурены. Не темнота. Не бетон. Самое страшное, что мы пришли сюда добровольно. Сами. Никто нас не тащил в закрытых грузовиках. Мы спустились по «козьей тропе», надели баллоны, прыгнули в воду и полезли в дыру. По собственной воле. По твоему любопытству и моей глупости.
— Ты не глупая.
— Я глупая, потому что пошла за тобой. Я всегда иду за тобой. В каждую дыру, в каждый грот, в каждую авантюру.
— Я тебя не заставлял.